Мама, склонившаяся над кроваткой Маши. Горящая фотография отца на снегу. Испуганное лицо кооператора с папкой у крыльца райисполкома. Дед, любовно протирающий тряпочкой хромированный клюв «Чайки». Катя, оборачивающаяся ко мне у ресторана с этим своим ошарашенным «Олег⁈». Селидова, прижимающая к груди конверт. Собственная свадьба, размытая, будто снятая на старую пленку. Похороны, чьи‑то – то ли моей матери из прошлой жизни, то ли еще чьи‑то, я уже не мог разобрать.

«Вот и все, – отстраненно, будто со стороны подумал я. – Умер юрисконсульт Маньков».

– Степ, притормози, – сквозь гул донесся голос Зимова, будто сквозь толщу воды. – А то он сейчас реально коней двинет, а нам потом бумажки заполнять.

На одном чистом животном инстинкте самосохранения, я скинул с себя тяжелую ладонь Степана, скатился с полка и, спотыкаясь, ослепший, оглохший, на четвереньках побежал к выходу. Тяжелая дубовая дверь поддалась под моим весом, и я вывалился в предбанник, а оттуда – прямиком в зал с бассейном.

Я плюхнулся в воду как мешок с картошкой. Никаких тебе изящных пируэтов, щучек или грациозных вхождений в воду – я просто рухнул в спасительную прохладу всем своим обожжённым телом, подняв тучу брызг и пустив по глади бассейна миниатюрное цунами.

Ледяная вода ударила по расплавленной коже миллионами острых иголок. Контраст был настолько чудовищным, что у меня на секунду парализовало диафрагму. Ни вдохнуть, ни выдохнуть.

А затем пришло ни с чем не сравнимое, абсолютное блаженство. Полный, кристально чистый кайф! Багровые пятна перед глазами смыло в одно мгновение. Ошалевшее сердце, получив ледяной удар, послушно сбросило обороты и застучало ровно. Я словно заново родился, вернувшись с того света по ускоренной программе.

Вынырнув на поверхность, я с шумом, выдохнул остатки воздуха, отфыркался, убрал мокрые волосы со лба и протер глаза. Фокус зрения вернулся.

Прямо у бортика, глядя на меня сверху вниз, стоял генерал Зимов. Сейчас он напоминал какого‑то сурового римского патриция на отдыхе: его мощная фигура была плотно завернута в белую простыню, а на голове у него гордо и совершенно абсурдно красовалась серая войлочная шапка в форме красноармейской буденовки.

– Ну как ощущения? – поинтересовался Зимов.

– Какие еще ощущения⁈ – возмущенно булькнул я, цепляясь непослушными пальцами за скользкий кафельный край бортика. – Вы же меня там чуть не угробили! Я уже с прадедушкой здороваться начал!

– Ну, ведь не угробили же, – со снисходительной ухмылкой парировал Зимов, возвышаясь надо мной, как памятник советской банной культуре. – Я повторяю вопрос, Маньков: ощущения‑то как?

Я замер на секунду, прислушиваясь к своему телу. Злость и паника отступили окончательно. Вместо них по каждой клеточке расслабленного организма сейчас разливалась невероятная легкость. Сердце работало ровно, как швейцарские часы, а в голове прояснилось настолько, что, казалось, я мог бы прямо сейчас в уме составить идеальный устав для десятка кооперативов.

– Ощущения… – я полной грудью вдохнул прохладный влажный воздух. – Как будто заново родился. Но повторять эту экзекуцию в ближайшие полчаса категорически отказываюсь!

Генерал довольно, раскатисто рассмеялся. Его мощный живот под белой простыней заколыхался.

– То‑то же! А то «угробили, угробили»… Запомни, студент: правильный банный пар костей не ломит. Он дурь из головы выбивает и мысли проясняет!

В зал вразвалочку зашел Степан. Красный, как свежесваренный рак, с распаренной кожей, от которой в буквальном смысле слова валил пар.

– Вылазь давай, ихтиандр, – добродушно скомандовал Зимов, кивнув на стопку чистых полотенец. – Хватит мокнуть, а то жабры вырастут. Вон, бери простыню, обсыхай и пошли в комнату отдыха.

Генерал поправил свою войлочную буденовку и хитро прищурился:

– Там у меня пиво стынет и раки дожидаются. Заодно и послушаем, что это за грандиозное «бизнес‑предложение» ты там выдумал, ради которого мне, старому больному человеку, пришлось баньку топить. Давай, Маньков, удивляй.

Насчет «топил», Зимов, конечно же, приукрасил для красного словца. Секретную баньку, которая, как выяснилось, уютно располагалась в глубоком подвале здания ДОСААФ, мигом подготовили по его короткому телефонному распоряжению.

И, на мое искреннее удивление, банька оказалась просто шикарной. Это был не какой‑то сырой подвальный закуток с электрическим тэном, а настоящий, добротный номенклатурный рай. Просторная парная и предбанник были от пола до потолка обшиты отборным деревом, источавшим густой, почти медовый аромат. Но главным сюрпризом стал этот зал. Вместо стандартной деревянной купели размером с бочку, здесь плескался полноценный бассейн. Метров десять‑двенадцать в длину, выложенный ровной голубой плиткой, и настолько глубокий, что я даже не пытался нащупать ногами дно.

Я неуклюже забарахтался, разворачиваясь, и лягушачьими гребками поплыл к бортику.

– Чё‑то он как топор плавает, – критически прищурился Зимов, наблюдая за моими потугами на воде.

– Есть такое дело, – согласился Степан. – Техники ноль, сплошная суета.

– Ну так возьмись за него, прапорщик, – распорядился генерал, кивая в мою сторону. – Подтяни пацану физуху.

Я наконец‑то ухватился за блестящие хромированные поручни, подтянулся и вылез из воды на мокрый кафель. И снова замер, поразившись тому, как работает эта банная магия контрастов: во всем теле сейчас разливалась такая невероятная, пружинистая легкость, словно гравитацию выкрутили на минимум.

Зимов смерил мою фигуру насмешливым взглядом и сокрушенно покачал головой в своей нелепой буденовке:

– Ну что это за бухенвальдский крепыш, а? В чем только душа держится! Кожа да кости, икебана ходячая. Ну самому не стыдно? Молодой парень, девки кругом ходят, а ты от сквозняка качаешься!

– Так! – возмущенно ответил я, торопливо сдергивая с вешалки широкую простыню и плотно в нее запахиваясь. – Хватит надо мной издеваться! У меня, между прочим, труд интеллектуальный, мне сейфы таскать не нужно!

– Есть взяться за физуху, товарищ генерал! – бодро гаркнул Степан, полностью проигнорировав мои возмущения.

Мне это его «взяться» категорически не понравилось. По спине даже холодок пробежал. Нашли, блин, себе объект для физического воспитания! Я этих старых вояк прекрасно знаю: у них не забалуешь. Глазом моргнуть не успею, как начну по коридорам строевым шагом маршировать и «упал‑отжался» по команде делать. Нафиг оно мне не надо! Пусть вон, призывников в военкоматах муштруют, а у меня мозг – главное оружие.

Комната отдыха, куда генерал торжественно распахнул тяжелую дверь, удивила меня еще больше парной. Это был настоящий заповедник махрового советского «бохатства» – того самого закрытого, элитного стиля, который простые смертные могли увидеть разве что в кино.

В центре помещения царствовал необъятный дубовый стол, отполированный до такого глянца, что в нем можно было смотреться. Вокруг монументально возвышались массивные стулья с высоченными, почти тронными резными спинками, обитыми красной кожей. На обшитых деревом стенах висели хрустальные бра, заливавшие комнату мягким светом, а пространство визуально расширяли огромные зеркала в темных рамах, многократно отражавшие богатство застолья.

На столе уже была развернута настоящая скатерть‑самобранка. Дефицитный сервелат, нарезанный до полупрозрачности, янтарные шпроты, пупырчатые соленые огурчики, квашеная капуста с клюквой и горка свежего хлеба. А в самом центре этой гастрономической композиции высились… три непочатые бутылки того самого пятизвездочного «Арарата».

При взгляде на этот коньячный арсенал у меня внутри неприятно екнуло. Три бутылки? На троих⁈ Я же с нескольких генеральских рюмок в кабинете чуть не улетел, а тут такие масштабы!

– Мы еще кого‑то ждем? – с робкой надеждой спросил я, плотнее запахиваясь в белую простыню.

Зимов, усаживаясь во главе стола на самый большой стул‑трон, отрицательно покачал головой.