Сержант открыл прежним ключом новую дверь и указал дальше — в затененный коридор с еще одной дверью. Туда же и прошел первым.

Напоследок я бросил взгляд на шкафчик со своей одеждой — там через карман замигал вызовом экран сотового.

«Увы, никак», — Тут же прикрыл я створку за собой и пошел дальше.

В новом помещении обнаружилась тюремная камера — справа, сразу за выступом стены. На этот раз — условно комфортабельная, уже не из фильмов ужасов, а из бытовой действительности. Обычная — даже сортир выполнен керамическим унитазом, как и раковина. Бетонный пол вымыт, решетки нормальные. Откатная дверь на электромагнитном замке стояла открытой. На широких нарах — белье и одеяло в наволочке.

— Ты тут жди, я договорюсь, — пробубнил сержант приглушенно сквозь костюм, отправившись к очередной проходной двери. — Что? — Заметил он взгляд. — Сплю я тут, в город далеко кататься. Ты пока присаживайся, — кивнул он на нары.

— Да я постою.

— Как хочешь, — не стал он спорить.

Сержант постучал в дверь, представился — и с той стороны щелкнул замок. Нешироко открылась дверь — ровно ему протиснуться, что тот и сделал.

Потянулись минуты ожидания, которые я разбавлял шагами туда-сюда перед решеткой.

Покрутил головой — нашел глазок видеокамеры, вполне современной, запрятанной под потолком. Она и выделялась, что там не было вездесущей паутины.

«Интересно, зачем мы там переодевались, если он тут спит?» — От безделья размышлял я лениво, глядя на заправленную постель. — «Не в пленке же он это делает, значит, всякого на полу полно».

Впрочем, вряд ли у них тут часто хранят вещдоки — так что вымыл полы, да и все…

Вновь посмотрел на дверь, в которую ушел сержант — дальше, видимо, «чистая комната» — видел я такие по ТВ. Хотя вряд ли все так строго — оно ведь в грузовике в пакетах все было. Моего кота при мне упаковывали.

«Тогда какого черта мы в этих костюмах?» — Удивился я. — «Не стали же грабители рвать пакеты. А если и стали — то перепечатать в новые не займет много времени».

Что-то стало не по себе. И от давящей атмосферы комнатки, и фильтр-маска отрабатывала так себе — снова полиция сэкономила, наверное.

И от догадки, что вообще не нужны тут такие костюмы — ну где такое вообще видано?

«Они ведь в больницах или в зонах заражения только и применяются…» — Сказал я сам себе, да так и замер.

Все нестыковки, все совпадения, все попытки похищения — все встало на свои места, если взять участок дня не от заявления куратора. А от момента контакта с зараженным пациентом — пораженным вирусом, который обычный студент без моих навыков просто вынес бы на поверхность.

Смертельного вируса, который не добыть больше никак — только в закрытых государственных заведениях. Или путем подлога, подмены — в Хранилище.

«Не я им нужен», — тяжело дышал я.

Маска потела — дешевый, плохой костюм.

«Им нужен был вирус».

Я дернул ручку двери, ведущую наружу — кот подождет, тут события пострашнее. Надо сказать Эффе.

Дверь не поддалась — закрыта.

Метнулся к другой двери, застучал:

— Сержант Рельфи! Кто-нибудь!

Оттуда — тишина. Дверь закрыта.

Замкнутое помещение, открытая тюремная камера, две закрытые железные двери.

«Глазок видеокамеры!» — Я принялся, глядя на нее, заполошно кричать и махать руками.

Еще и потому, что стало совсем плохо — даже в глазах потемнело и слабость напала. То ли от догадки, то ли этот клятый костюм виноват.

«Но он же уже не нужен — его можно стянуть!»

Застегивать его помогал Рельфи — сложная система с застежкой на спине. Но я примерно помню, я дотянусь. Только присяду на пол.

Сел, потянулся рукой за спину. Качнулся, чувствуя, как теряю равновесие, и упал на бок.

Как открылась железная дверь, и в помещение вошли сержант Рельфи и мистер Хайни — оба в герметичных костюмах — увидел, уже теряя сознание.

— Крепок, — сухо произнес Хайни.

— Я всыпал ему в костюм двойную дозу. — Словно оправдывался Рельфи.

— Говорю же — крепок. И в камеру не зашел.

— Вроде, сообразил под конец.

— Уже не важно. Затаскивай, — отвернулся он от меня.

Картинка в глазах сменилась на монотонный рельеф бетонного пола, по которому меня потащили.

«Они — Хайни, Эффа, похитители, Рельфи, начальник гарнизона — хотели получить вирус. Только вируса ведь нет», — пронеслось удовлетворенное, и изображение пропало совсем.

Кому-то хочется верить. Родителям, друзьям, любимой. Без этой веры — как одиночка в открытом поле. Не к кому, не к чему прислониться, чтобы защитить спину.

В чужом мире верить тоже хочется. Если не людям, то службам на защите граждан — тем, что берегут полет машин от столкновений, а людей — от посягательства на их жизни.

К этой основной вере потом добавится вера второстепенная — в честность и объективность преподавателей, в надежность сокурсников и в то, что составы метро всегда придут по расписанию. В то, что новые знакомые — неплохие люди.

Но даже если выйдет так, что во всем этом второстепенном придется усомниться — основа никуда не денется. Случится беда — все равно будешь верить, что можно искать помощи у людей в полицейской форме.

Уже потом, лежа на холодном полу закрытой камеры, вмешается понимание, что полиция может быть неоднородна, и какая-то ее часть преследовать собственные интересы. А как плечо от холода сначала онемеет, потом потеряет чувствительность — даже приходит ирония, когда вспоминаешь, как прыгал перед камерой — словно есть внутри здания какая-то другая полиция, которая не преследует собственные интересы, не сбивает грузовики с коллегами и не устраивает похищений. Та полиция, в которую хочется верить, где-то в другом отделении.

Препарат, по-видимому, подсыпанный сержантом внутрь герметичного костюма, действовал на меня как-то странно. И сработал не сразу — судя по его оговорке. И, возможно, должен был отключить на гораздо большее время. Но вместо этого сознание вернулось довольно рано — увы, не вместе с контролем над телом. Оно, словно отлеженное, ощущалось, но не слушалось. Даже ресницы поднять — стоило большого труда, в чем-то бесполезного, потому как, кроме пола и края закрытой тюремной камеры, все равно ничего не видно.

Но было что слушать — двери никто не закрывал, проходили люди по коридору, не стесняясь вести разговоры.

Отведенная мне судьба вряд ли предполагала, что я заживусь на свете — так чего стесняться?

Мистер Хайни ведь подробно объяснил Эффе, как будет дальше — я пропаду, а в моей квартире найдут что-нибудь криминальное. Обычные бандитские разборки — этот мир несовершенен. Лежа на полу за решеткой, понимаешь это особенно остро.

Странно, зачем он вообще распинался перед майором. Явно ведь работали вместе. Одна вышла на меня под предлогом таллиума, находилась рядом, негласно контролируя. И как у меня начались проблемы — я побежал даже не в полицию, а к ней. Отчего-то она перебралась со второстепенного уровня выше полиции — впрочем, за это я и пострадал. Никому нельзя верить, даже если очень хочется.

Между тем, говорили в коридоре о разном.

Мистер Хайни плотно разносил сержанта за камеру над головой — и на отговорки, что записи не ведутся, упрямо не верил, требуя предъявить оборудование. Так они пропали где-то на половину часа.

Затем я услышал его громовой голос, когда он обнаружил мой сотовый телефон — не сданный, оставленный в одежде. В этот раз Рельфи ничего возразить не мог и просто молча слушал веские замечания по поводу неспособности справиться даже с простым делом.

— И что ей надо? — Досадовал старик. — Десяток пропущенных.

«Так позвони и дай Эффе отбой», — мог бы посоветовать я. — «У вас же получилось. Впрочем, может нарабатывать версию, что беспокоилась за меня. Возможно, даже первой подаст заявление в полицию, что я пропал».

Девушка так хорошо дистанцировалась от Хайни, что я бы ей поверил. Но после очередного совпадения в госпитале — этой встрече у самого выхода, уже не получалось. Совпадения — они как фирменный отпечаток этой банды.