Когда закончился первый, но не последний забег за сегодняшний день, я лег на спину и уставился в потолок. По всему телу расплылась приятная усталость. Гэй устроилась рядом, положив голову мне на грудь, ее светлые волосы — типичный для эпохи пепельный блонд — рассыпались по подушке. Мы даже не укрывались — все равно никто не зайдет, и никто нас не увидит.

За окном был серый октябрьский день, но в номере царили тепло и уют. Роскошь первоклассного отеля окружала нас со всех сторон — тяжелые портьеры, дорогая мебель, огромная кровать с балдахином. Я мог себе это позволить.

Гэй лениво провела пальцами по моей груди, очерчивая круги вокруг шрамов. Почти все зажило за неделю, но раны бугрились красными полосами. Это могло бы сойти за медицинское чудо, но только я знал, в чем тут дело на самом деле.

Я посмотрел на нее. Небольшая, но упругая даже с виду грудь, приятный округлый животик — небольшой, но и пресса не видно, треугольник волос между сложенных так, чтобы скрывали самое сокровенное, ног. Она была красива. Я бы даже сказал роскошна.

— Знаешь, — протянула она задумчиво, подняла голову и посмотрела мне в глаза. — Ты изменился.

— Что? — спросил я.

— Ты стал другим, — в ее глазах читалось любопытство. — После того как тебя изрезали. Не знаю как объяснить… Нежнее что ли, но при этом напористее. Раньше ты был грубоват, торопился всегда. А сейчас…

Она замолчала, явно подбирая слова.

— Сейчас что? — я улыбнулся.

— Сейчас ты делаешь это так, будто действительно думаешь обо мне, — она хмыкнула. — Не жалуюсь, конечно, мне очень нравится. Просто странно.

Черт. Надо было ожидать, что она заметит разницу. Я ведь совсем другой человек, буквально. Тело то же, а вот то, что внутри — совершенно иное. Опыт другой, отношение другое. В прошлой жизни у меня были отношения, пусть и не слишком долгие, но я понимал, что женщине нужно внимание, а не просто механические движения.

— Может быть то, что я чуть не умер, пошло мне на пользу, — сказал я. — Переоцениваешь приоритеты.

— Возможно, — она снова опустила голову мне на грудь. — В любом случае, мне нравится новый Чарли.

Я погладил ее по волосам, чувствуя, как она расслабляется. Несколько минут мы просто лежали в тишине, наслаждаясь покоем. После всех событий последних недель это было именно то, что мне требовалось.

Я посмотрел на часы. Без минуты десять утра. Вот-вот должна открыться биржа. Надо послушать, что говорят по радио.

Я поцеловал ее в макушку и осторожно высвободился. Встал с кровати и направился к радиоприемнику, который стоял на столике у окна. Массивный деревянный ящик с круглой шкалой настройки. Повернул ручку, поймал нужную волну и после пары секунд шипения в номере зазвучал голос диктора.

«…десять часов ноль ноль минут, вторник, двадцать девятое октября тысяча девятьсот двадцать девятого года. Передает радиостанция Эн-Би-Си из Нью-Йорка».

Я подошел к столику и открыл ящик с сигарами. Кубинские, очень дорогие. Это подарок, его привез Тони Фабиано после того, как Багси освободил его мать. Похоже, что его карьера пошла в гору, и он благодарен.

Гэй приподнялась, опершись на локоть, накинула на плечи простыню.

Сперва говорили о погоде и прочем. И только минут через пять пошло то, что интересно мне:

«Ситуация на Нью-Йоркской фондовой бирже остается крайне напряженной. Биржа только что открылась, и в первые минуты работы идут массовые продажи. Вчера, в понедельник, индекс Доу-Джонса упал на тридцать восемь пунктов, что стало одним из самых значительных падений за всю историю торгов. Объем продаж составил более двенадцати миллионов акций. Многие инвесторы понесли серьезные убытки».

Гэй нахмурилась. Она была танцовщицей с Бродвея, но вовсе не была дурой, за что ее ценил и прошлый Лучано, и я. Образованная девушка, но в духе этого времени, однако мы нашли о чем поговорить.

И она, кажется, понимала, что наступают перемены. Пусть до нее и не дошло до конца, что именно творится.

— Что происходит? — спросила она.

— Биржа рушится, — ответил я спокойно.

Вытащил сигару и гильотиной отрубил кончики. А потом взялся за спички и принялся прикуривать.

«Вице-президент Нью-Йоркской фондовой биржи Ричард Уитни заверил общественность, что технические возможности биржи достаточны для обработки любого объема торгов».

Я усмехнулся. Да, успокаивают. В четверг и пятницу банкиры вложили свои деньги, и им даже удалось стабилизировать ситуацию. Но все равно все летит к краху. Ничего они не сделают.

«Президент Гувер выступил вчера с заявлением, в котором подчеркнул, что основы американской экономики остаются крепкими. По его словам, текущие колебания на фондовом рынке носят временный характер и не отражают реального состояния промышленности и торговли».

Мне наконец удалось прикурить, я прополоскал рот дымом и выдохнул его. В воздухе повисло облако, пахнущее достаточно приятно. Уж если что и хорошо в это время — так это курево. Сигареты, сигары. Все настоящее, пахнет так, как положено.

— Чарли, — Гэй явно была напряжена. — Ты в курсе, что будет дальше? Ты ведь во всем этом разбираешься.

Не думаю, что ее особо волновала судьба экономики страны. Она больше боялась, что ее жизнь поменяется. Но нет, этого не произойдет.

— Примерно, — ответил я.

— Так что? Будет плохо?

— Очень плохо, — я не стал врать. — Сегодня будет самый сильный обвал. Люди потеряют все. Будут выбрасываться из окна, кто-то застрелится. Но потом будет еще хуже. Очереди в банки, людям будет нечего есть. Это продлится годы.

Я говорил спокойно, снова набрал в рот дыма. Заметил, что Гэй побледнела.

— Не бойся, — я усмехнулся. — Тебя это не коснется, куколка.

— Но… Ты ведь тоже на бирже играл? Ты ведь вчера это обсуждал со своим другом, этим Коротышкой.

— Играл, — согласился я. — Но я не покупал, я продавал.

— Как это? — не поняла она.

— Ну так, — я принялся разъяснять. — Мы взяли акции в долг. Продали их. Теперь закупим и вернем обратно брокеру. А разницу положим в карман.

— Как-то странно… — проговорила она. — Ты как будто продавал то, чего у тебя не было.

— Так и работают короткие продажи.

Я подошел к кровати и Гэй прижалась ко мне. Я погладил ее по плечу.

— Не волнуйся, куколка, — проговорил я. — Мы будем жить только лучше.

Радио продолжало вещать.

«В других новостях. Полиция Чикаго продолжает расследование убийства семерых человек, произошедшего четырнадцатого февраля в гараже на Норт-Кларк-стрит. Это преступление, получившее название резня в День святого Валентина, предположительно связано с конфликтом между бандами Аль Капоне и Багса Морана. Власти обещают привлечь виновных к ответственности, однако пока что никто не арестован».

Да, расследование уже больше полугода идет. И насколько я помню, никто так перед судом и не ответит. Парни Капоне сделали все чисто, даже позавидовать можно.

Чисто в том плане, что никто не попался. Так-то… Трупы там были в таком себе виде. Практически фарш.

— Капоне… — проговорила тихо Гэй. — Ты же с ним знаком?

— Знаком, — подтвердил я. — У нас были общие дела. Но он в Чикаго, а я здесь. У нас разные территории.

Я продолжил курить сигару, а радио все вещало.

«Бюро сухого закона сообщает об изъятии крупной партии контрабандного алкоголя в районе Бруклина. Агенты конфисковали более пятисот ящиков виски и джина общей стоимостью около пятидесяти тысяч долларов. Трое подозреваемых были арестованы и предстанут перед судом».

Я фыркнул. Это не наши парни — я бы знал. Значит людям Маранцано не повезло. Но убыток невелик, пятьдесят тысяч — это капля в море. За один день через город проходит алкоголя на сотни тысяч, если не на миллионы. В наших карманах оседает не так много, но за все это время нам на троих с моими друзьями удалось накопить семь миллионов. И эти деньги сделают нас королями.

В этот момент зазвонил телефон. Резкий звонок разорвал тишину номера. Я встал, подошел к аппарату на прикроватной тумбочке и снял трубку.