О, еще как могла.

Это неправильно, дурочка. Неправильно!

Так почему же она кусала губу и скрепя сердце подумывала пойти к нему? Почему она отчасти жалела, что велела ему уйти и разобраться с этим в одиночку? Если бы она позволила ему остаться, стал бы Инграм мастурбировать, глядя на нее, стоящую перед ним?

Он назвал меня красивой. Стон, вырвавшийся у нее, был полон абсолютного смятения.

Эмери не могла вспомнить, когда в последний раз кто-то делал комплимент ее внешности. Никто никогда не говорил, что ее волосы похожи на закат, а глаза — на замерзшее озеро. Никто никогда по своей воле не прикасался к покрытой шрамами стороне ее лица так, как это сделал Инграм несколько дней назад, и никто никогда не был с ней так… невинно мил.

За последнюю неделю, проведенную с этим Сумеречным Странником, пугающий монстр превратился в самое очаровательное существо, которое она когда-либо встречала. Было трудно отказывать ему в ласке, когда он так охотно ее принимал и, по-своему, пытался ответить тем же.

Нет, я не должна.

Обниматься и прижиматься друг к другу — это одно, а прикасаться к нему в сексуальном плане — совсем другое.

Она была рада, что не слышит никаких звуков удовольствия, доносящихся из леса. Эмери была уверена, что иначе потеряла бы рассудок и сама пришла бы к нему.

Было до неприличия волнующе и будоражаще осознавать, что он находится прямо за деревьями и мастурбирует. И еще более развратно было понимать, что он, вероятно, думает о ней и представляет ее — центр своих плотских желаний.

Срань господня… Я — объект фантазий Сумеречного Странника для дрочки. От головокружительного возбуждения она сжала бедра, понимая, что, должно быть, совсем свихнулась, раз считает это горячим. Не думаю, что хоть один парень когда-либо дрочил, думая обо мне.

Может, и дрочил, но Эмери втайне была супернеуверенной в себе. Она старалась не показывать этого людям, но в спальне это было трудно скрыть. Ей не нравилось полностью раздеваться для секса. Она предпочитала оставлять рубашку, словно та приросла к коже, и настаивала на том, чтобы заниматься этим в основном в темноте или при тусклом свете.

Даже то, что сказал ей Инграм, не заставило эту неуверенность волшебным образом исчезнуть. Часть ее понимала: если Инграм увидит, что скрывается под ее одеждой, и это его оттолкнет… она не думала, что ее уязвленное эго сможет это вынести.

Если даже монстр сочтет ее тело уродливым, какая у нее вообще может быть надежда?

Надавив на соски, она попыталась заставить их смягчиться и перестать торчать. Они продолжали тереться об изнанку рубашки, напоминая о своей осведомленности о ситуации.

Инграма не было уже какое-то время, и она хотела, чтобы он поскорее вернулся, и они могли обсудить то, что он сказал раньше. Она хотела бы помочь ему понять, что происходит в его голове, а может, и в сердце, чтобы всё исправить.

Он не должен хотеть ее. Он должен хотеть представительницу своего вида — если у них есть самки, не состоящие с ним в родстве, — или человека, который, возможно, красивее и добрее, чем Эмери.

Кого-то, кто не причинял ему зла в прошлом; что-то, за что она слишком боялась извиниться, опасаясь, что он возненавидит ее.

Как раз когда ее панические мысли начали утихать, треск веток под тяжелыми приближающимися шагами заставил ее вздрогнуть. Она повернулась в ту сторону, откуда доносился звук, и ее румянец стал еще гуще от того, что ее застигли врасплох с этими странными и ненормальными похотливыми мыслями.

— Т-ты всё? — тихо спросила она.

Инграм вышел из-за деревьев, сжимая свой всё еще твердый член, и Эмери так резко отвела взгляд, что едва не развернулась кругом. Сердце забилось в два раза быстрее и, казалось, вот-вот остановится. Нет! Определенно не всё!

Она испугалась, что он подойдет и заставит ее заняться этим, но глухой звук его тела, опустившегося на землю, ясно дал понять, что это не так. Выглянув краем глаза, она заметила, что он сел на поляне вместе с ней, но боком.

Его колени были подняты, закрывая от нее пах.

Она нахмурилась, особенно заметив, что его рука не двигается так, словно он ласкает себя. Честно говоря, Инграм просто сидел там. Двигались только его тяжело вздымающаяся грудь и кончик хвоста, который постукивал по земле, как это бывало, когда он злился.

Ее голос показался ей слабым, когда она спросила:

— Что ты делаешь? Я-я же сказала тебе пойти и разобраться с этим.

Инграм резко отвернул от нее голову.

— Мне не нравится быть одному, — затем его плечи поникли и ссутулились, а глаза вспыхнули розовато-красным — достаточно ярко, чтобы осветить край его костлявой щеки. Его голос стал тише, когда он добавил: — Оно пройдет. Но я должен… я должен держать его, чтобы не щипало. Воздух делает больно.

Эмери прикусила губу, почувствовав, как за грудиной поднимается тошнотворное чувство. Она знала, что этот цвет глаз означает: он чувствует стыд или смущение.

Я не хотела, чтобы он так себя чувствовал. Она не хотела, чтобы он стыдился собственного тела или смущался того, что совершенно естественно.

Черт. Чувствую себя лицемеркой.

Она позволяла множеству мужчин использовать свое тело для сексуальной разрядки просто чтобы унять собственное одиночество. Неужели она не могла сделать это для того, кто всего несколькими короткими словами сегодня вечером заставил ее почувствовать себя более красивой, чем кто-либо другой когда-либо?

Для того, кто заставил ее сердце сжаться от самой странной, самой нежной боли, тогда как она уже очень давно не испытывала подобного к другому человеку. Всего несколько минут назад из-за него у нее в животе порхали бабочки размером с ладонь, а те, что поменьше, трепетали под кожей ее сосков и клитора.

Дело было в том, что… Эмери не подошла ближе потому, что она была ему нужна, потому что ему нужен был кто-то, кто унял бы его боль. Она приблизилась к Инграму просто потому, что хотела получить удовольствие в этих неуклюжих объятиях. Объятиях, которые, как она видела… он хотел, но от которых отказывался ради нее.

В отличие от многих жестоких людей, он не собирался принуждать ее или нападать на нее ради собственного удовольствия. Он делал чертов минимум, чтобы быть хорошим, и это заставляло ее хотеть прикоснуться к нему еще сильнее.

Тот факт, что он просто сидел здесь, лишь бы быть рядом с ней, означал, что он не просто хотел разрядки. Под его желаниями скрывалось нечто иное, и эта уязвимость взывала к ней.

Мышцы Инграма заметно напряглись при ее приближении, поэтому она подходила осторожнее. Она покусывала губы, и каждый хруст ветки под ее ботинками заставлял ее нервничать… и испытывать головокружение.

— Ты всё еще хочешь, чтобы я дотронулась до тебя, Инграм? — мягко спросила она, нерешительно потянувшись к его бицепсу.

— Нет, — огрызнулся он, снова отворачивая голову, но перед этим его глаза ярко вспыхнули розовато-красным. — Я не хочу, чтобы ты трогала меня, если сама этого не хочешь.

И снова стыд кольнул ее за грудиной.

Как раз когда она собиралась положить руку ему на бицепс, из его груди вырвалось тихое, но угрожающее рычание. Она заколебалась на долгое мгновение, а затем прижала кончики пальцев к его чешуе. Его череп повернулся к ней, глаза полыхнули ярко-красным, а рычание усилилось.

О боже, пожалуйста, не кусай меня, — мысленно взмолилась она, обходя его, чтобы встать между его ног. Не кусай меня. Не кусай меня.

— Всё хорошо, — попыталась она успокоить его, наклоняясь, чтобы потянуться другой рукой к его члену. — Позволь мне прикоснуться к тебе. Я хочу этого.

В тот миг, когда кончики ее пальцев коснулись обнаженной головки, он издал стонущий выдох. Его глаза мгновенно стали ярко-фиолетовыми — хотя этот оттенок отличался от его обычного орхидейного.

Когда она обхватила луковичный кончик и нежно сжала головку, она ожидала, что он отпустит середину ствола и притянет ее к себе. Вместо этого он сжал себя так сильно, что кончик набух в ее ладони.