Когда-то он думал, что ее волосы напоминают ему огонь так же сильно, как и солнце. Теперь же он больше не хотел ассоциировать их с ней, не после того, как она рыдала, прижавшись к нему. Сейчас они светились и искрились, как полоски податливого хрусталя.

Его взгляд скользнул по ее веснушчатым щекам, носу и лбу, отмечая несколько новых пятнышек и полное отсутствие красноты, которая была несколько дней назад. Даже после того, как она поспала в ту ночь, когда рассказала свою историю, ее щеки и нос оставались опухшими, розовыми и по-своему милыми. Он знал, что это ужасно — так относиться к ее заплаканному лицу, но он находил это привлекательным, потому что она была с ним уязвима.

Она добровольно позволила ему утешить себя, и он был вознагражден объятием, от которого защемило в груди, но которое наполнило ее нежностью.

Ее слезы, конечно, встревожили его. Они напоминали ему парящие капли, которые кружились вокруг его лица всякий раз, когда он глубоко тосковал по Алерону.

Она поделилась со мной. Она также разделяет… мою боль. Хотя их истории были разными, порожденные ими эмоции были одинаковыми.

Он и не подозревал, что Эмери пережила такую ужасную трагедию.

Я всегда знал, что внутри нее живет печаль. Теперь я понимаю почему.

Как он однажды сказал ей: когда она не была сосредоточена на нем, ее взгляд становился мрачным, когда она смотрела на мир. Ему потребовалось время, чтобы понять, что она скрывала.

Она выглядела… потерянной. Это была та же самая безысходность, что поселилась в нем с того самого момента, как у него отняли сородича.

Даже сейчас это читалось в ее взгляде, когда она смотрела на эти деревья, а затем на ее лице промелькнуло пренебрежительное выражение.

Она тоже не хотела идти в лес.

— Эй, — сказала она, посмотрев на него. — Можешь меня опустить? Я бы хотела размять ноги пару часов, и думаю, будет лучше, если ты отдохнешь здесь днем. Так будет безопаснее.

Я не хочу опускать ее, — мысленно проворчал Инграм, осторожно ставя ее на ноги. Он знал, что она начнет спорить, если он этого не сделает.

Трава доходила ей лишь до колен, и он был рад, что не потерял ее из виду.

Ее милое личико исказилось от боли, когда она сделала шаг, но она не издала ни звука. Зато она подняла руки над головой, встала на носочки и со скрежещущим стоном потянулась.

Его глаза вспыхнули желтым от того, что она так сделала. Просто от нее.

Она забавный человек.

— Ну ладно, большая птица. Пора тебе вздремнуть.

Инграм, радуясь возможности дать отдых ногам, сел, сведя когтистые ступни вместе; его ноги были согнуты и слегка разведены в стороны. Он не хотел их выпрямлять, так как только что шел на них, но и скрещивать тоже не желал.

— Я скоро усну.

Ему хотелось бы сначала… расслабиться, как она часто говорила перед тем, как лечь спать.

Пожав плечами, она отвернулась и, прихрамывая, подошла к другому краю холма. Уперев руки в свои крутые бедра, она стояла, оглядывая пейзаж перед собой, а он воспользовался возможностью вдоволь насмотреться на нее.

Ветра почти не было, но он всё равно играл кончиками ее волос, заставляя их покачиваться прямо над ее плотно обтянутой задницей. Когда она повернула голову, чтобы посмотреть в другую сторону, его взгляд скользнул по профилю ее носа, отмечая едва заметную горбинку ближе к середине. Ее губы сейчас были сжаты в задумчивости, но обычно они были розовыми и пухлыми.

Он не был уверен, понимает ли она это, но она повернулась к нему покрытой шрамами стороной лица.

И он взглянул на них по-новому.

Несмотря на ее борьбу, несмотря на боль, которую она, должно быть, перенесла — ведь его самого не раз обжигали люди, размахивая перед ним огненными палками, — ее шрамы были свидетельством силы. Силы, которую ей не следовало бы применять, но она всё равно это сделала и осталась жива, и сейчас она здесь, с ним.

Он коснулся когтем своей груди, вспоминая, как ее однажды вскрыли, чтобы показать ему его собственное бьющееся фиолетовое сердце.

У него не было таких шрамов, как у нее. Его страдания длились всего день, а затем исчезли.

Опустив взгляд на ее всё еще больную ногу, спустя столько дней после ранения, он задумался, как бы изменился его разум, если бы ему пришлось жить со своими ранами. Днями, неделями, месяцами.

Инграм знал, что не смог бы этого вынести; не так, как она. Он не любил боль, и даже когда она длилась всего день, ему казалось, что раны заживают слишком долго.

Эмери была сильнее его — не телом, но духом.

Возможно, это осознание должно было окрасить его глаза в синий цвет скорби или жалости к себе, но они стали желтыми от гордости за нее.

Мгновение спустя их оттенок потемнел, когда что-то промелькнуло мимо его черепа. Легко отвлекаясь, Инграм проследил за тем, что порхало вокруг его лица. Что-то красочное и крошечное, оно хаотично улетело прочь.

Когда он снова посмотрел на нее, она уже повернулась к нему. Кончик его хвоста свернулся колечком на траве от радости осознания того, что ее голубые глаза смотрят на него. Свет, льющийся на нее сверху, заставлял ее казаться сияющей, и он не знал, было ли тепло, которое он видел, ее выражением лица или результатом солнечных лучей.

Затем ее глаза сузились в улыбке, а губы изогнулись в его сторону.

Как раз когда Инграм склонил голову, не понимая, чем заслужил улыбку, что-то снова запорхало перед его черепом. Как и раньше, это было что-то красочное, маленькое и оно привлекло его внимание.

Поскольку оно кружилось рядом, он выбросил руку вперед, чтобы схватить его и получше рассмотреть его расцветку. Он промахнулся, но когда попытался снова, пара рук легко скользнула по его предплечью к запястью.

— Не пытайся их схватить, — прошептала Эмери, ее лицо было в нескольких дюймах от его. — Ты только повредишь им крылья.

— Что это? — спросил он, наблюдая, как коричневая, не такая яркая букашка порхает вокруг ее волос. — Я видел их раньше, но никогда за Покровом. Только на поверхности.

И поскольку они с Алероном часто отвлекались на игры друг с другом, они обычно не замечали крошечных порхающих существ, пока те не улетали.

Сегодня он видел много таких, но только потому, что потревожил траву, в которой они прятались. Они всегда пытались сбежать, никогда не останавливаясь поиграть вокруг них.

— Они называются бабочками. — Она протянула руку к одной из них, пролетавшей прямо над ними, словно хотела, чтобы та села на кончики ее пальцев. — С ними нужно быть нежным и терпеливым. Позволь им самим прилететь к тебе.

Я не хочу ждать, пока они прилетят ко мне. Было бы проще поймать одну, когда она меньше всего этого ожидает.

И всё же, когда Эмери вложила одну из своих нежных и маленьких ручек в его мозолистую темно-серую ладонь, он решил последовать ее примеру. Она прикасалась к нему, и благодаря этому он был спокоен.

Она отступила, чтобы дать его руке пространство, и он вытянул ее, направив когти вверх. Когда рядом пролетела бабочка, он хотел было последовать за ней, но она велела ему замереть.

Вместо этого бабочка села ему на лицо.

Инграм смотрел, как она медленно складывает и расправляет крылья на его клюве. Она была ярко-синей, с черной каймой по краям. Теперь, когда он рассматривал ее вблизи, она и правда казалась довольно маленькой и хрупкой. Ее крылья были тонкими, а тельце — тоньше кончика его когтя.

— Говорят, это к удаче, если на тебя садится бабочка, — сказала она с тихим смешком, привлекая его внимание.

Его глаза вспыхнули ярко-желтым, когда он увидел множество бабочек, решивших отдохнуть в ее волосах или на плече. Казалось, она их не замечает, и он задумался, не привлекает ли их ее сияние.

Красивая самка. Его грудь сжалась от странного чувства, сродни обожанию, при виде нее, усыпанной разноцветными насекомыми.

Как и они, она казалась яркой, маленькой и хрупкой.

Когда на него села еще одна бабочка, на этот раз на блестящий коготь указательного пальца, ее оранжевый окрас слился с волосами Эмери прямо за ней.