Его хвост, обвивающий ее лодыжку или колено во сне, заставлял ее живот трепетать от нежности. Ее лицо краснело, когда она прижималась к нему, чтобы он неосознанно делал это.

Даже его объятия и поиск платонической привязанности давали ей больше обожания, чем она получила за всю свою жизнь.

Эмери начинала жалко жаждать этого.

— Тебе не нужно быть более человечным. Мужчины-люди заставляли меня чувствовать себя ужасно. Ты не должен сравнивать себя с ними, ладно? Я жалела обо всех них, даже о том, чей запах ты учуял на мне в «Крепости Загрос». — Она попыталась улыбнуться ему, хотя ее губы всё это время дрожали. — И тебе не стоит завидовать тому, что они заглядывали мне под рубашку, когда на самом деле этого не было.

Хотя его глаза оставались синими, его голова дернулась при ее последнем заявлении.

— Они тоже не видели?

— Нет, — ответила она. По крайней мере… много лет. Только в самом начале, когда она еще не усвоила, что лучше не снимать одежду. В ее жизни было три партнера, как в сексуальном, так и в эмоциональном плане, и все они в чем-то ее подвели. — Я… не чувствую себя красивой. Уже очень давно, и из-за этого мне хочется спрятаться. Не только от тебя, но и от самой себя.

— Но ты красивая, Эмери, — еще раз повторил он с непоколебимой убежденностью. — Ты яркая и милая, как красивая бабочка.

— Ладно, — уступила она, слизывая соленые дорожки слез, скатившиеся по собственным губам. Она не хотела переубеждать его, когда ничто из сказанного им не могло изменить ее отношение к себе. — Как красивая бабочка.

Руку, которую она всё еще держала, он поднял вверх, но замешкался прямо перед ее лицом. Он полусжал пальцы и тыльной стороной костяшки вытер ей щеку, словно хотел избежать прикосновения когтями.

— Я не хотел заставлять тебя плакать.

— Всё нормально. — Она попыталась рассмеяться. — Втайне я ужасная плакса. Просто обычно я не позволяю людям этого видеть.

— Ты уже плакала при мне раньше.

Ее улыбка была слабой, но искренней.

— Потому что я тебе доверяю.

Было странно, что она доверила ему свои эмоции, ведь последним человеком, которому она их доверяла, был… Гидеон. Для нее это значило гораздо больше, чем позволить любому парню, который вел себя мило, свободно трахать ее.

— Ты доверяешь мне, но боишься меня? — проворчал он, подняв голову. — Я не понимаю, как это возможно.

— Люди — сложные существа, и то, что мы чувствуем, может быть уникальным и противоречить другим эмоциям. Это то, что делает нас… забавными и интересными.

Эмери наконец сделала шаг назад, создавая дистанцию между ними, испытывая облегчение от того, что теперь он был спокоен, даже если его глаза не поменяли свой мрачный оттенок. Я говорила себе, что не буду добавлять ему грусти и боли. И всё же ей казалось, что именно это она и сделала. Это грызло ее изнутри.

— Л-ладно, — сказала она, делая глубокий вдох, чтобы затем с дрожью выдохнуть его. — Пора мне искупаться, и мы сможем двигаться дальше. Ты сказал, что нам остался всего день пути до Покрова.

С этими словами ей удалось заставить его отступить и скрыться в лесу. Эмери поспешно опустилась на колени у кромки воды, жалея, что не может прыгнуть в нее целиком. Она не могла. Ручей был слишком мелким, а она была ранена.

Снимая штаны и рубашку, она не чувствовала необходимости оглядываться через плечо, зная, что Инграм не нарушит обещание и не станет подглядывать, как жуткий извращенец.

Зачерпывая воду руками, она мыла ноги, изо всех сил стараясь не замечать свою светлую кожу и бледные шрамы. Это стало сложнее, когда она начала мыть живот и бок, а затем прямо под грудью, где деформировалось еще больше кожи.

Свежие слезы брызнули из глаз, когда она плеснула воду на правую грудь, задев розовый сосок, и пролились, когда она проделала то же самое с другой, которая выглядела совершенно иначе. Ее ареола была белой, сам сосок — бледным и меньше размером. Боковая сторона груди была впалой от рубцов, из-за чего она больше не казалась и не ощущалась круглой и мягкой.

Она надеялась, что Инграм не слышит ее рыданий, но не могла сдержаться, когда мыла плечо и сжала бицепс как раз там, где заканчивались шрамы.

Ее плечо и грудь пострадали сильнее всего.

Именно на них она в первую очередь упала в горящую лужу от масляной лампы. Остальная часть ее тела просто оказалась окружена вспыхнувшей соломой и сухой травой вокруг очага возгорания, а также загоревшейся на ней одеждой. Наброшенное на нее одеяло сбило пламя, но ткань прилипла к расплавленной коже — и потребовалось срезать еще больше кожи.

Не желая оставаться раздетой дольше необходимого, она быстро закончила мыться. Ей хотелось бы, чтобы разговор с Инграмом не заставил ее так зацикливаться на этих мыслях, ведь обычно, купаясь, она делала вид, что шрамов не существует.

Однако, когда она снова оделась, умудрившись найти чистую пару белья, чтобы надеть ее под грязную форму гильдии, она села на берегу. Она подтянула колени, обняла их и просто дала себе несколько минут, чтобы выплеснуть всё, что чувствовала.

Как кто-то вообще может полюбить меня такой? Она была покрыта и другими ранами: на большинстве конечностей виднелись следы когтей Демонов, шрамы от мечей бандитов, колени и локти были стерты от бесчисленных падений во время тренировок.

Эмери была картой шрамов, до такой степени, что даже руки и ступни не избежали этой участи.

Я не хочу, чтобы Инграм видел, как я выгляжу на самом деле… А если он возненавидит это? Она закусила нижнюю губу так сильно, что испугалась, как бы не пошла кровь. Он назвал меня красивой бабочкой — что, если он перестанет это делать? Боже! Ей показалось, что одна из бабочек вспорхнула в ее груди, когда он это сказал, только для того, чтобы завянуть и умереть внутри нее.

Он первый «парень», который сделал мне комплимент за такое долгое время. Она сильнее сжала ноги. А что если… что если он мне нравится только из-за этого?

О боже, какая же я жалкая. Тихий всхлип вырвался из нее, похожий на скулеж. Неужели я так сильно хочу, чтобы кто-то меня любил, что мне плевать, кто они или что они? Что они делали мне больно и пытались съесть?

Эмери не хотела, чтобы ее чувства к Сумеречному Страннику были такими поверхностными. Она хотела, чтобы они были настоящими, а не темным проявлением извращенности, вызванным тем, что ее разум и сердце больше не желали одиночества.

Вот почему она не могла доверять самой себе.

Я встречалась с Брайсом только потому… потому что он был добр ко мне. Он уделял ей внимание и первым позвал ее на свидание. Он ни разу не сделал ей комплимента, но она считала, что его мягкие прикосновения к неповрежденной стороне ее лица были его способом проявить симпатию. И всё же он никогда не засовывал руку ей под рубашку после того первого раза, никогда не просил ее снять. Дело всегда доходило только до ее чертовых штанов.

А Джейсон… Она была гораздо моложе, когда встречалась с ним. Наивная, глупая и полная надежд. Только для того, чтобы узнать: он воспользовался ею, потому что она была одинока и потому что у нее не было матки, чтобы он мог ее оплодотворить.

В отличие от его жены… о существовании которой она даже не подозревала, пока друзья не узнали об их отношениях и не рассказали ей.

Оказывается, многие в гильдии знали, но только не Эмери. Вот почему он держал их отношения в тайне и заставил ее пообещать никому не рассказывать, даже друзьям. Ему просто нужен был кто-то, чтобы сбросить напряжение, пока он был вдали от жены, и Эмери оказалась как раненый олененок — легкой добычей для небольшой спортивной охоты.

Ее использовали. Она ненавидела тот факт, что стала частью такого ужасного предательства по отношению к другой женщине.

Но до этого был Деклан. Первый человек, в которого она была влюблена и за которого надеялась выйти замуж до той роковой и ужасной ночи.

Как раз когда ей больше всего был нужен кто-то рядом, он сказал, что просто не может. Что не выносит вида ее ран, ее боли и что не обязан больше страдать. Что ж… на самом деле он сказал это не ей, пока она была прикована к постели в бинтах в больнице. Он трусливо сообщил об этом ее тогдашним друзьям, чтобы они передали Эмери.