— Музей грабанул? — изумился я.

— Ну, не то, чтобы грабанул… Дмитро Яворницкий сам отдал.

— Кто таков?

Голик скорчил укоризненную гримасу:

— Так известный ученый, хранитель музея в Екатеринославе и факультетом заведует там же. Ты что, не знал?

— Не-а…

— Его еще Репин среди запорожцев рисовал, ну, писарь, в середине, помнишь?

Да, некрупный дяденька… представляю, сидел такой знайка-ботаник, а к нему ввалился вот этот вооруженный карнавал, тут не то что исторические ценности отдашь.

— Надеюсь, он им не самое лучшее выдал.

— Ну, старинное казацкое Евангелие удержал, так и сказал «Это величайшая культурная ценность, только через мой труп!», весь город поступком восхищался.

Разных, очень разных людей выплеснула наверх революционная буря, многих с весьма крупными тараканами в голове. Многих заклинило на собственном величии, некоторых на древнем, но все ползли наверх, наверх! Но видали мы карликов и покрупнее — наше ряженое казачество на рубеже веков могло дать этим очков сто вперед. Во всяком случае, эти себя медальками не увешивали.

Мелькнули неописуемой ширины красные, синие и зеленые шаровары, когда воинство соскакивало с коня. По знаку Юхима стоявший по другую сторону знаменосца козак выудил из торбы свиток, развернул и принялся зачитывать:

— Цым усьому старшому и меншому вийську Запоризького товарыству, и всим обывателям, кому про те знаты належало цым универсалом нашым ознаемым: уряд полковныцтва вручаю пану Нестору Махно, як справний и розсудлывий людыни, дозволяючы ий миж вамы порядкы керуваты, и все, що належыть до старшынства справляты, добрых мылуваты и на ных респект надаваты, а злых и злочынных слушным коринням караты по праву и суворой справедлывости. Дан у Сичи на острови Хортыця, року 1918-го, вийська Запоризького кошовый отаман Юхым Божко.

Однако поторопился я насчет медалек — универсал или указ написан гусиным пером, с завитушками и как бы не на пергаменте. Такие закидоны сочетаются с трехдюймовой артиллерией и бронепоездами только при сильном невменозе, и я невольно окинул взглядом Пушкинскую площадь.

Из окон электростанции и Народного дома на цирк с конями смотрели наши пулеметы, но их почти скрыли обалдевшие не меньше меня хлопцы.

— Дай нам видповидь, пане Махно, чы згоден ты вступыты в звання полковныка Вийська Запоризького!

Интересные дела, сперва звание навесил, а только потом спросил, согласен ли.

— А кто у нас гетман, пан Божко?

Юхим гордо откинул голову назад и выставил правую ногу, уперев руку в бок. Сия пантомима должна была означать, что я разговариваю с будущим паном гетманом, новым Хмельницким, главой Запорожской Сечи (то есть трех окрестных губерний) и носителем новой славы козацтва.

— Выборы были? Нет? Понятно. Сидор, разоружай их к чертовой матери.

В свое время у заокеанской полиции использовалась тактика «заведомо подавляющей силы» — это когда на арест бытового хулигана приезжают не два, не пять и даже не десять, а человек двадцать-тридцать. Люстры на машинах крутятся, шоу, даже самый обколотый и обдолбанный сообразит, что сопротивление бесполезно. Примерно такое же действие оказали и два десятка люйсистов — булава это хорошо и даже почетно, но против автоматического огня не тянет.

Субтильный Божко пытался возражать, но грубый и нетактичный Лютый попросту дал ему леща, и на том всякое сопротивление закончилось.

Разоружали «козакыв» до самого вечера — Юхим успел набрать в Сечь почти тысячу человек и, пользуясь служебным положением в еще гетманской железнодорожной страже, захватил ее арсенал. Вот на Пушкинской площади, которую ни Центральная Рада, ни гетман даже не подумали переименовать, выросла кучка винтовок и пистолетов, встали в рядок дюжина пулеметов и вывезенные с Хортицы шесть орудий.

— Так, Лева, — придержал я Голика под конец мероприятия. — А где обещанный бронепоезд?

— В Никополе, на станции.

— А что же ты молчишь???

— Да в порядке все, Нестор, за ним уже послано.

— Кто поехал?

— Задов и твой московский приятель, Розга.

Размахивая «универсалом» Божко и мандатом от Революционного штаба, эта парочка задурила голову командиру бронепоезда и пригнала утром в Александровск практически близнеца «австрийцу». Конечно, хотелось получить больше, чем паровоз и самодельную бронеплощадку, но дареному (вернее, доставшемуся на халяву) коню в зубы не смотрят.

Но два это все равно больше, чем один, и мы, наконец, выступили на Екатеринослав. Пользуясь адской неразберихой, когда неясно в каком городе чья власть, мы отправили в обход через Кривой Рог и Верховцево три состава, набитых хлопцами под охраной обоих бронепоездов. А со стороны Синельникова двинулись подводы селян на воскресный базар. По-хорошему, сотни две бойцов надо было забросить в город раньше, но Белаш и Вдовиченко выступили против — ну десяток еще туда-сюда, пересидит тихо до сигнала, а вот остальных как удержать? Сорвутся хлопцы, завалят все дело.

Передовой командный пункт Вдовиченко вынес прямо в поселок Нижнеднепровский, на товарную станцию. В полуверсте поднимавшийся над Днепром туман скрывал от нас Амурский мост, но мы точно знали, что на нем с той стороны ждут нас два орудия и десяток пулеметов.

— Окончательный план такой, — поежился от сырого холода Белаш. — Железнодорожный отряд разворачивается у Горяиново и атакует город с северо-запада. Как только они дадут сигнал, пушки и пулеметы у моста закидывают гранатами три десятка хлопцев, затем…

— Погодь, хлопцы откуда возьмутся? Гранаты какие? Рдултовского?

— Так те, кого на базар уехали, да еще ночью переправили.

— А гранаты французские, системы Лемона, — успокоил Голик.

— Да ладно? Где взяли?

— Где взяли, там уже нет, — улыбнулся одними глазами Лева.

Вот это удача! Это настоящие лимонки, с нормальным запалом, которые не требуют при метании такой акробатики, как гранаты Рдултовского! Нет, смотрятся они хорошо — все статуи революционных матросов ими увешаны — но людей приходилось долго и настойчиво обучать, добиваясь автоматизма непростых действий. А лимонка — снял чеку, стукнул капсюлем по твердому и кидай!

— Так, хорошо, дальше?

— Дальше вон, — Белаш показал за спину, где вереница грузчиков выкладывала на большегрузных платформах стенки из мешков с песком. — Там ставим четыре пулемета по ходу и десяток по сторонам, паровоз толкает вперед, следом две конных сотни, дальше пехота.

Но все пошло наперекосяк — штурм города начался изнутри.

Декабрь 1918, Екатеринослав

Власть утекала из рук стремительно рассыпавшегося гетманата и немецкого командования, запершегося вместе с ландверным полком в казармах, взобраться на ее вершины нашлось немало желающих. Мутила городская дума, за последний год вобравшая в себя всех крупных спекулянтов, среди которых терялись интеллигентские фигуры вроде Яворницкого. Мутили украинские эсдеки и эсеры, боротьбисты, самостийники. Мутили даже сионисты, формировавшие собственный «курень» из отрядов самообороны.

Но за час до назначенного нами времени случилось то, что должно было случиться давно: сцепились офицерские дружины, собранные в помощь Корнилову, и сторонники Директории, которых вскоре будут звать исключительно петлюровцами. И тех, и других было тысячи по три, да с пулеметами. Тяжелая батарея, стоявшая в городе, как доносили разведчики, объявила нейтралитет, и когда со стороны вокзала бабахнули два орудия, это стало полной неожиданность для всех.

— Сидор, пошли хлопцев узнать, что там на вокзале.

— Зараз, батько.

— Пора бы нам атаковать, — нервно разгладил усы Вдовиченко.

— Погоди, пусть они друг друга передушат, тогда мы вступим.

— Так немцы те, дивизия, уже в Синельниково, через час будут здесь, по телеграфу передали…

— Отбей вдоль линии, что в городе бой, пусть остановят эшелоны.

— Так они домой рвутся!

— Домой, а не в бой, подождут.