- Неужели в ДНР сохранились правила к предателям времен Сталина и Берии?

- Как ни странно, но да. Правда, все это проходило в строгой, даже строжайшей тайне, с крайне ограниченным числом посвященных – чтобы правоведы с либерастами да демократолюбами из Европы не подняли в их защиту вой. Но акции такого вида были, и не единожды. Ведь как говорится? Предавший раз – предаст и снова.

- Согласен. Тут у меня, - вдруг, в очередной раз бросив взгляд вниз, на экран телефона, сказал Дед, - заряд заканчивается, и этот диктофон скоро отключится. Вопрос к вам, Евгений, такой же, как и к остальным…

- Можно и не продолжать. Согласен служить сообществу там, куда пошлет командование.

- А как насчет быть этим самим командованием?

- Но только под руководством сверху. Там нужна обязательно правящая и контролирующая рука, чтобы не было всяких извращений в исполнении законов, или других перегибов…

- Ну как тебе, Стас, новое пополнение? – уже поздно-поздно вечером, после прослушивания Главой этой записи задал Злоков тому вопрос, - как мое мнение – компашка подобралась просто отличная.

- Вот на них я и свалю основную массу дел по организации как армии, так и спецподразделений, вместе со службой разведки, контрразведки и внутренней безопасности.

- Но только Маша с Карен пусть так и будут для них начальством.

- Для контроля и присмотра…

- Именно так…

Часть 17.

Кадр — генрал-полковник в отставке с прозвищем Дракон. Дед и Штиглиц. Разговор с Оксаной. Доклад Хайнца Грунке.

Но, несмотря ни на что, наша жизнь и развитие шли неостановимой ничем волной событий. Малых, и нет. Серьезных, и не очень. Важных, и так себе. В этот же день, привычным всем дневным рейсом катера, было привезено с Базы несколько очень интересных личностей. Трое молодых мужчин, все примерно моих лет — то есть, от двадцати шести и до тридцати лет, это те, о ком Дробов говорил, что они занимались там монтажом интернет-сетей. Молодая девчонка — вроде как доморощенный хакер. И, кроме них, уже ранее упомянутый Штиглиц, и ещё один персонаж, такой себе невысокий старичок-боровичок. Как он тогда представился нам, просто и без изысков:

— Я — Петр Семенович Горбатенко. Мне уже восемьдесят восемь лет — хоть и стар по возрасту, но в некоторых вещах фору дам многим молодым. Судя по родне, и ближней и дальней, в которой все мужчины дожили до ста и более, не думаю, что проживу намного меньше.

Мы, все присутствовавшие в тот момент в кабинете, ставшие обычной за последнее время компашкой, это я сам — Стас, Маша — как моя уже вполне состоявшаяся жена и начальник СБ сообщества. Дед — Василий Федорович Злоков, наш признанный военспец, и его лепший дружбан, а у нас, надеюсь сильно на это, будущий лекарь человеческих душ, православный батюшка там, дома, отец Александр, или просто батеня, от этого спитча просто обалдели.

— А что? И вот это — это всё о вас? — не удержалась от небольшой шпильки Маша.

— Мало? Да, понимаю, прекрасно вас всех понимаю, что представление вот такого рода — совершенно недостаточно для нормального знакомства. Но! Но я пока что ни об этом обществе, ни, тем более, о его руководителях — я ведь правильно понял, вы четверо и есть официальное и не очень начальство для этих людей? Правительство здешнее, так? Так вот — ни о них, ни, тем более, о вас — я совершенно ничего не знаю. И, пока, более или менее, нормально тут не обустроюсь и не освоюсь, с полной уверенностью могу сказать — даже вот этого вполне достаточно. Что с почти столетнего деда взять? Ну, кроме анализов? Ничего. Но и те могут быть плохими. Правильно?

— Согласны, — в этот раз открыл свой рот Дед, — никто вас ни за язык тянуть не станет, ни, тем более, пытать. Надумаете раскрыть тайну своей жизни — любой из нас всегда готов её выслушать.

— Я тоже так считаю, и не рассчитываю сохранять свое инкогнито очень уж долго. Но всему свое время…

— Ну и дедулька? Много лет уже с такими меня судьба не сталкивала, — дождавшись, пока этот интересный гость нас покинет, прокомментировал произошедшее чуть охреневший Федорович.

— Дед, ты чего? Какой он для тебя «дедулька»? Это нам он — память прошлой эпохи, — задохнулась от удивления после его слов Маша, — ты ведь и сам не намного и моложе.

— Да нихрена! Мне ведь только полста семь, а ему уже без дюжины сотка. У нас разницы — тридцать один год. Ты что нас так сравнивать принялась?.

— А я считала, тебе намного больше, — продолжала издеваться мелкая язва.

— Ну ладно, — смеясь глазами, ответил тот, — я тебе это ещё не раз вспомню. Какой я — старый? Мужчина в расцвете сил и в самом соку. Помнишь ведь, кто это сказал?

— Конечно. Карлсон, который живет на крыше. Один из моих любимых мультиков в детстве.

— Блин, — после минутной паузы вновь он отозвался, — ну вот мусолит что-то в памяти, но никак не могу сообразить — что именно. Какая-то ассоциация на фамилию Горбатенко сработала. Понять бы хоть — какая именно.

И только поздней-поздней ночью, уже после всех реверансов с нашими ранеными офицерами, Дед, сидя за рюмкой чая в дальнем уголке столовой вместе с Штиглицем, вскользь упомянул о так поразившем его дедульке. Точнее — о его краткости в своём представлении, и столь почтенном возрасте. На что очень даже неожиданно услышал в ответ:

— Неужели ты о нем забыл? Он же в свое время вышел из разведупра?

— А где я, и где они? Неужели забыл, что меня просто прикомандировали к ним для особо пачкающихся дел?

— Ты прав. За все прошедшие годы с последней встречи вылетело из головы.

— Я так тебе и поверил. Так кто он?

— Только всего жизненной дороги этого человека я не знаю.

— Да хоть что, но скажи, не мусоль словами.

— Начинал он свой путь, как я уже и сказал, в разведупре при министре обороны. Потом, но какая это веха в его жизненном пути, не скажу. Он был уже у летучих мышеев, но кем — не в курсе. Дальше, но уже в середине восьмидесятых, в самой управе грушек, и в девяностом, или около того, за очень неуживчивый характер, и нежелание понимать, кого нужно лизнуть, а на кого гавкнуть, отправлен в отставку. Уже в звании генерал-лейтенанта. Но на вольные хлеба такого волчару не отпустили, присвоив уже генерал-полковника, и, как бы в поощрение, переведя того начальником, ну или ректором, не скажу даже, кем точно, в их собственное высшее училище.

— Нехило так его потрепало.

— А я о чём? Но и оттуда его убрали за ярое нежелание понимать, что есть все, а есть детки денежных мешков, ну или их военной крыши. И уже после девяносто пятого, но когда именно, не знаю, выбросили и из того кресла, оставив простым замом. Который, несмотря на всё, вел очень даже не простые темы.

— И долго он там брюки протирал?

— Он? Брюки? Да не смеши меня. Просто не знаю о всём последующем его пути ничего. Помню только одно — в тех стенах его назвали Драконом, и все говорили, что вполне заслуженно.

— И что с ним делать?

— Ты смотри, чтобы он сам ничего с вами не утворил. Несмотря на его очень даже почтенный возраст, кадр ещё тот. А самый лучший вариант был, поверь мне, если бы он или сам предложил организовать военную вышку, под своим руководством, или согласился с предложенным вариантом. Ну, ты меня понял.

— И как всеё это узнать? Что он хочет, а что нет?

— Никак. Совершенно. Ждите, пока созреет.

— Обрадовал…

А во время беседы Деда с давним другом, меня вызвала соседка, Оксана:

— Привет. Или доброй ночи? Как лучше?

— Да судя по времени и темноте за окном — явно с доброй ночью. Ты — просто так, потрещать? Или проблемы какие?

— Да я ведь тебе обещала рассказать, что мне сегодня досталось от Экспериментаторов.