— Куда их? — жалобно спросила жена Семена, распростившись с надеждой сохранить запасы.

Чернявый зло ощерился и выкрикнул:

— В ЧеКу сдадим!

Но от обиды и напряжения голос его дал петуха.

Максима и Пашку пешком отконвоировали в Заречье, где засунули в каморку одного из станционных зданий и приставили караульного.

Писалку, запрятанную в голенище сапога, добывать связанными руками пришлось долго, будь Пашка один, вряд ли бы справился. А так, вдвоем, пусть не с первого и даже не с пятого раза, но смогли вытащить и перерезать ей веревки.

Дальше пошло веселей — Пашка осмотрел помещение, проверил половицы и доски невысокого потолка, а потом зашептал брату на ухо.

— Эй, браток, — стукнул каблуком в дверь Максим. — Выведи до ветру!

— Не положено! — буркнули из-за двери.

— Что ты как не человек, я такой же как ты, слесарь с Обуховского!

— А где жил?

— В Церковном переулке, второй дом от угла.

Караульный хмыкнул, завозился, лязгнул засовом и открыл дверь, тоненько скрипнув петлями:

— Ну где ты там, выходи!

Максим вышел, держа на виду руки, перемотанные вервками. Следом сунулся Пашка:

— А я?

Красногвардеец отпихнул, но тут Максим врезал ему кулаком по основанию черепа. Караульный чуть было не упал на Пашку, который довесил ему под дых.

— Рвем когти!

Оставив в каморке бессознательное тело, братья выбрались наружу и заспешили к путевому семафору — оба знали, что у него притормаживают все поезда. В летней ночи сноп вылетающих из трубы паровоза искр виден издали, а звук слышен еще дальше, и уже через полчаса, когда на станции еще не поднялась суматоха из-за побега, мимо почухал товарняк. Пашка ловко запрыгнул на подножку и затащил бежавшего рядом Максима. Братья переглянулись, устроились насколько можно удобно и задремали.

Поезд неспешно катил мимо Волочка, Спирово и Лихославля, но еще до рассвета втянулся в пригороды Твери.

Спрыгнув задолго до станции, братья привели себя, насколько это возможно, в порядок и двинулись выправлять плацкарты до Москвы.

За паровозным депо перешли пути, дотолкались до вокзала сквозь негустую кучу мужиков и баб с мешками. В кассе Пашка широким жестом купил два билета.

— Поесть бы чего, живот тянет, — запихнул он картонки поглубже в карман.

— На площади наверняка трактир есть, — подтянул ремень тоже оголодавший брат.

Однако, на площади творилось странное: вооруженные красногвардейцы конвоировали трех арестантов, подталкивая прикладами к ближайшей от круглой колоннады вокзала стенке. За ними шла, быстро увеличиваясь в числе, толпа народа.

Прислонив троицу к стенке красного кирпича, солдаты построились напротив, а их командир, в такой же кожаной куртке, как у чернявого, вскочил на невысокую приступку. Порывшись в карманах, он вытащил сложенный лист бумаги, развернул его, откашлялся и начал:

— Граждане! Тверская губернская чрезвычайная комиссия постановила: граждан Станислава Михайловича Охрановича, Иосифа Ивановича Саллогубова и Николая Григорьевича Богданова-Краснолуцкого за шулерское обыгрывание в карты бывшего председателя земельного отдела Тверского Губсовдепа Белова — расстрелять.

Бабы в толпе заохали, а человек в кожанке свернул листок, подошел к шеренге и скомандовал:

— К бою! Целься!

И, убедившись, что все стволы направлены на стоявших у стенки, выкрикнул:

— Огонь!

От залпа с крыши вокзала и куполов Александро-Невского храма взвились и заорали десятки птиц, а трое у стены мягко завалились на землю. Командир подошел к ним, потрогал носком сапога и негромко распорядился подогнать линейку для вывоза тел.

— Круто берет ваша власть, — снова пробормотал Розга и потянул старшего брата за собой, подальше от чекистов

В поезде, набитом теми самыми мужиками и бабами с мешками, братья сели голова к голове:

— Че делать-то будем, Паша? Работы, небось, и в Москве нет…

— Ничего, на первое время у меня бабки есть.

— А если эти, продотрядовцы про нас телеграмму дали?

Пашка сморщил нос:

— Не думаю, они же питерские, да и ты им питерским представлялся. Вряд ли они сразу побегут в ЧеКу, сперва хавки нагребут, а уж потом…

— Да какая разница, сейчас или потом!

— Большая, Максим, большая. Мы за это время перекрестимся.

— Чего?

— Сменим имя и фамилию, новые документы выправим.

Максим откинулся к дощатой стенке и замолчал, но буквально через минуту ожил, заметив у попутчика торчащую из кармана газету:

— Гражданин, можно газетку почитать?

Попутчик оглядел его из-под кустистых бровей, неразборчиво буркнул и протянул газету, в которую Максим тут же жадно уткнулся. Он шуршал листами, переходя со страницы на страницу и вдруг замер. Пихнув брата локтем в бок, он показал пальцем заметку — «13 июня арестованы пятьдесят шесть так называемых „фабричных уполномоченных“ по делу о саботаже на московских заводах и фабриках».

— Твои, что ли? — нахмурился Павел, брат молча кивнул.

Он читал еще и еще, наконец, добрался до официоза на первой странице, и все повторилось — замер, пихнул и показал.

— Н-да, круто взяли, — только и сказал брат, прочитав уведомление о перевыборах всех Советов, к которым не будут допущены меньшевики и эсеры.

Заодно большевики выперли всю оппозицию из ВЦИКа, оставшись в тесной компании с левыми эсерами — но Паше до этого уже не было никакого дела. Пусть там, наверху, разбираются сами, а у них своих забот хватает. Он беспечно улыбнулся брату:

— Ничего, июнь у нас поганый выдался, июль получше будет.

Июнь 1918, Таганрог

Вшшшшш….

Со свистом, переходящим в шипение, над головой пролетел снаряд — немцы били из города в сторону Дмитриады.

— Немецка десет, а пул сентиметрова гуфница, — от волнения Гашек перешел обратно на чешский.

В стороне порта тоже палили из орудий, которые Ярик по звуку определил как «польни дело шестнадцать, семь и семь десятин сентиметру», там же трещала активная винтовочная и пулеметная стрельба.

Некуда крестьянину податься, как выяснилось.

Красные ухитрились вломиться в порт и частично высадиться там, но примерно половина десанта из-за безобразных подготовки, разведки и погоды вместо порта брела по пояс в воде на берег Миусского полуострова где-то между Дмитриадой и Ново-Марьинским.

— Пуйду до места, вызнаю, цо се дее.

— Э, лучше сиди здесь, еще пристрелят с перепугу!

— То в порядку, мам добре документы, идиотовы.

Как мы не удерживали его, Гашек убедил нас и свалил. Ну так-то да, лучшее, что мы сейчас можем сделать — это разведать обстановку. Не бросаться же на батареи и пулеметы немцев с тремя пистолетами! Очень я в этот момент прочувствовал, что в буре Гражданской войны гораздо лучше живется субъектам оной, а не объектам.

Ярик обернулся быстро, но с поверхностной информацией: немцы очухались, перекрыли город патрулями и срочно перебрасывали войска.

— Зачем?

— Нету дост силы.

Зато он, как обычно, прикупил по дороге еды — хлеба, заткнутый свернутой тряпицей бутылек постного масла, зеленого лука, десяток огурцов и небольшой куль картохи. Ее поставили вариться, а Гашек выдал все, что сумел узнать.

Удар двумя растопыренными пальцами попал только в один глаз: в Таганроге красногвардейцы, пользуясь внезапностью и паникой, сумели зацепиться за не до конца срытые бастионы крепости. Но дальше немцы очухались и укрепились в ближайших кварталах, простреливая улицы из пушек и пулеметов. Две атаки красных ничего, кроме бессмысленных потерь, не дали, старший над этой группой разумно предпочел дожидаться подкреплений.

На полуострове немцы тоже поначалу отступили, но довольно крепко уперлись по линии от Дмитриады до Федоровки. И точно так же сторонам не хватало сил опрокинуть противника, все застыло в ожидании подхода красных по морю или немцев по суше.

А меж этих двух огней застряли мы.