Черную кожу разорвало в трех местах, чекиста отбросило к стене, он рухнул на пол, нелепо дергая ногами.

Стрельба вызвала панику во всем здании, но затихла после первой же очереди — идти с пистолетиками на пулеметы энтузиастов не нашлось даже в ЧеКа. Больше никто не оказался не только убит, но даже ранен, все чекисты предпочли добровольно сдаться. Хорошо, что Попов со Щусем и Полонским в экспедиции, они бы не посмотрели, устроили бы ту еще бойню…

Застреленного Сидор повернул на спину и удивленно присвистнул:

— Дывысь, Несторе, це ж той матрос, що з Антоновым у Лозовий був!

Я подошел, присмотрелся — точно, мрачный матрос по фамилии Богомолец, только без грандиозной выставки оружия, которую он таскал на себе в нашу первую встречу.

— Председатель ГубЧеКа, — подал тихий голос Шаровский.

— Хрен с ним, арестантки где?

Арестованных женщин за ЧеКой числилось, к счастью, немного, Татьяну нашли почти сразу.

— Ты как? — кинулся я к ней.

— Все хорошо, — слабо улыбнулась Таня.

— А чего дрожишь? — обнял я жену. — Все кончилось, бояться нечего.

— Я не боюсь, я замерзла. У меня кожушок и кожанку отобрали, а в подвале холодно.

У меня дернулась верхняя губа, обнажая зубы, арестованные чекисты поспешили отвести взгляды.

— Как они тебя взяли? Где?

— Сама пришла, — поуютней устроилась в объятиях Татьяна.

—???

— Понимаешь, они арестовали папу, я побежала вызволять.

Ну ясный перец, нет у коммунистов более страшного врага, чем коллежский асессор пятидесяти с лишним лет от роду. Хорошо хоть псевдотещу не догадались в подвал упрятать.

— Ты так больше в одиночку не делай.

— Хорошо, а где папа?

Изрядно помятого господина Ольшанского добыли из подвала, он все еще пребывал в прострации от внезапного ареста и не вышел из нее даже после двух стаканов жадно выпитой воды. Пришлось набулькать самогона, который пошел у него носом, зато привел в относительно дееспособное состояние.

Он пригладил редкие седые волосы и слабым голосом поведал, как чекисты прошлись по всем квартирам доходного дома Миренбурга. Ну да, он же прямо за углом от биржи, к тому же, там сплошь таблички на дверях с указаниями чинов и должностей — ни далеко ходить, ни искать буржуев не надо. Вот тестя и выдернули из семьи, заодно ценности конфисковали.

Он понемногу выдавливал слова, перемежаемые лишь всхлипываниями и сморканиями в платочек.

— Не поддается описанию, что мы пережили! Шрапнели так и свистели над нашим домом!

Татьяна фыркнула и вышла. Ну да, это чистые «у страха глаза велики» — что пальба батареи Скабичевского, что бой с офицерской дружиной происходили заметно дальше.

— Духовная семинария, где гуманитарные факультеты Университета, получила восемнадцать пробоин, из них восемь навылет!

Интересно, как это он посчитал, если все время, по его же словам, сидел дома?

— Два снаряда попали в общежитие семинаристов, к счастью там почти никого не было, убило всего несколько человек! Снаряды рвались в частных квартирах!

Он все больше воодушевлялся, постепенно речь его выровнялась и полилась потоком:

— В воздухе стоял невыносимый гул от пальбы! Стекла в окнах дребезжали и лопались! Дома тряслись так сильно, что падали картины со стен!

Дошло до драматических пауз и картинных жестов — асессор Ольшанский наверняка посещал все без исключения банкеты и собрания, где произносил долгие речи и тосты.

— Мы лежали на полу в передней без окон, совершенно изнуренные от бессонных ночей и беспрерывного гула. Но моральное состояние было хуже физического! Все явственнее к звукам артиллерии примешивались ружейные залпы и стук пулеметов. Осколки лязгали о камни мостовой, пули дождем сыпались на крышу. Стреляли так сильно, что уже нельзя было различать ударов! Мы все спустились в более безопасный вестибюль, — это слово он произнес на французский манер, — первого этажа и молча думали о смерти! Только ваш приход успокоил нас, обыватель ощутил некоторое облегчение, так как почувствовал организованную армию и твердую власть. И тут такое!

Он чуть было не пустился в описание чекистских мерзостей, но тут ребята притащили найденное пальто с бобровым воротником:

— Ваше?

— Да! Да! А остальное? Портисигар, портмоне, портфель…

— Пока нет возможности найти все. Давайте-ка мы отправим вас домой…

— Там стреляют! — чуть не взвизгнул Ольшанский, хотя стрельбы на улицах уже несколько дней как не наблюдалось.

— Не бойтесь, мы дадим вам сопровождающих.

— Я не дойду, я измучен…

— Вы живете за углом, неужели не осилите двести сажен?

Он встал на демонстративно дрожащие ноги, принял пальто и с видом оскорбленной невинности удалился, поддерживаемый под локотки двумя чуть не ржущими хлопцами.

Вот уж подвезло со свойственниками, надеюсь, триста метров он сможет пройти, ноги не подкосятся. Наверное, это прочитала у меня на лице вернувшаяся Татьяна:

— Не обижайся, он, в сущности, хороший человек.

— Нисколько не обижаюсь, — я чмокнул ее в висок.

Дальше кое-как не без подсказок Шаровского наладили работу: делопроизводители подавали бумаги, арестованные следователи объясняли, кого и за что взяли, а мы, как при разгрузке Александровской тюрьмы, образовали тройку и почти всех выпускали. В самом деле, не может быть основанием для ареста и обвинений в контрреволюции должность профессора университета!

Но это я так наивно полагал, а вот товарищи чекисты в свое оправдание подсунули мне циркуляр, где черным по белому член коллегии ВЧК наставлял «Не ищите в деле обвинительных улик; восстал ли обвиняемый с оружием или на словах. Первым долгом вы должны его спросить, к какому классу он принадлежит, какого он происхождения, какое у него образование и какова его профессия. Вот эти вопросы и должны решить судьбу обвиняемого». М-да, красного террора нет, а мысли есть, и что-то никто против такого подхода не возражал.

К исходу второго часа, когда работа наладилась, я решил свалить, но надежду хоть немного поспать убило явление Артема и Ворошилова.

Начали они с борзого наезда — чего это я себе позволяю?

Я даже несколько опешил, а потом со злости, что мне не дают спать, чуть не взял Артема за грудки:

— Я позволяю? Я???

— Ты арестовал сотрудников ВЧК!

— Вот это реприманд неожиданный! Буква «В», насколько я помню, означает «Всероссийская», так?

— Да, — недовольно согласился Артем и дернул меня за руку, которой я держал его за лацкан: — Да отцепись ты уже!

— А что они тут забыли, а? Ты документы Приазовских съездов Советов читал?

— Читал! И что?

— Покажи мне там место, где написано «создать чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией и саботажем»! Или «призвать на помощь Всероссийскую ЧК», а?

— Все равно я требую их немедленно освободить! Сейчас же!

— Никакая республика не потерпит у себя на территории чужую или неподконтрольную тайную полицию! Да-да, не надо морщится, ЧеКа и есть тайная полиция! Вот, полюбуйся! — я сунул ему в руки пачку постановлений об аресте уже освобожденных лиц. — А мне помнится, что недавно в «Правде» один ваш товарищ писал что «задача отнюдь не состоит в физическом уничтожении буржуазии, а в ликвидации тех причин, которые порождают буржуазию».

Цитата из Ленинской статьи несколько сбила пыл Артема, он пролистал бумаги:

— Ну и что? Чиновники и профессура.

— Вот именно. Где там буржуи? Вот ты в Высшем техническом учился, у тебя хорошие профессора были? Жуковский там или Лебедев?

— Хорошие! — реанул Артем, не понимая, к чему я клоню.

— А представь, что их такой вот Богомолец арестовал, как буржуев. И кто красных инженеров учить будет? А нам тут заводы строить!

Ворошилов уловил паузу и обратился к Артему:

— Я говорил и в ЦК писал! Губернские ЧеКа пропитаны уголовщиной! Полнейшие произвол и безответственность!

Удивительное дело, Клим не утратил еще принципиальности, не переродился в вешалку для мундира и орденов.