Грянул оркестр, паровоз дал гудок, состав тронулся мимо подходивших к погрузке новых войск, телег с сеном для лошадей и штабелей военного добра. Уплывала стоявшая над городом морозная дымка, смешанная с терпким духом от шпал, угля и горячего масла паровозов. Уплывали заполнившие Екатеринодар и другие города важные беженцы, члены Сената и Государственного совета, депутаты Думы, безумно интриговавшие за портфели несуществующего правительства. Уплывали толпы торговцев, спекулянтов, мошенников и прочего коммерческого сброда, к которым армия относилась с презрением, но терпела, ибо они могли достать из ниоткуда полсотни вагонов с мукой или сахаром, пусть и за бешеные деньги.

Господа офицеры закинули свое небогатое имущество на верхние полки, расселись по купе, вынули спиртное, а расторопные денщики уже толпились у куба в ожидании кипятка для чая.

— Что ни говори, а решение занять угольный бассейн стратегически верное! — расставил оловянные стопочки поручик Сабуров. — Уголь, господа, если мы лишим большевиков угля, то заводы встанут, им будет нечем воевать!

— Нет уж, позвольте, Сергей Владимирович! — возразил ему командир третьей роты штабс Коноплев, продолжая давний спор. — Уголь дело, безусловно, важное, но корпусу предписано занять линию Мариуполь-Юзовка-Бахмут-Луганск, это же двести пятьдесят верст! А нас всего тридцать с небольшим тысяч, как прикажете наступать?

— У нас есть резервы, — не сдавался Сабуров. — Тыл умиротворен, для контроля достаточно оставшихся в станицах терских и кубанских казаков старших возрастов!

Дубровин промолчал, хотя имел на сей счет мнение, вынесенное из карательных экспедиций — да, две казачьи области и Ставропольскую губернию зачистили от красных, загнав их в гиблые калмыцкие степи и расстреливая всех, кого подозревали в симпатиях к Советам. Да, чеченские аулы сносили артиллерией, подавляя даже мысль о сопротивлении. Но ничего еще не закончилось — под серым пеплом, оставшимся от разгрома красных, тлели невидимые на первый взгляд угли ненависти и злости. И стоит подуть свежему ветерку или, паче чаяния, плеснуть керосинчику, пламя снова взовьется до небес. Всех не перестреляете, как крикнул тогда один из матросов в Новороссийске.

— Да-с, господа, Лавр Георгиевич безусловно прав, когда требует не давать пощады. Посмотрите, какая благодать нынче в станицах! — поддержал Сабурова капитан Зеелер, единственный аристократ в полку, хоть и отказавшийся от приставки «фон». — И очень жаль, что у нас не нашлось времени окоротить грузин!

Да уж, грузины сколько могли способствовали в Думе развалу императорской армии, а как только Россия рухнула, сбежали из Таврического дворца домой, где немедленно забыли социалистические убеждения и заделались националистами. Они даже обнаглели до того, что попытались оттяпать Сочинский округ, и пришлось производить демонстрацию силами 1-го Партизанского полка и миноносца «Быстрый».

— Вот-вот, «Грузия для грузин», — протянул Коноплев. — И ведь подумать только, крохотная окраина, которую мы всегда любили, которую не обижало правительство наше, угрожает нам, протестует, рвется на Парижскую конференцию!

— Знаете, господа, в болотах водится такая птичка, водяной бугай, — усмехнулся Дубровин, — маленькая, но орет так, что по голосу ее путают с быком.

— Именно! Этот Жордания, эсдек, так и заявил: «пусть знают золотопогонники, что все симпатии свободной Грузии на стороне РСФСР!» Каково, а?

Обсуждение грузинского вопроса прервало появление денщиков с чаем, кольцом домашней чесночной колбасы, тут же заполнившей своим запахом все купе, других припасов и свежих, прихваченных еще в Екатеринодаре, булок.

— По маленькой, господа?

Водка провалилась в горло, закуска последовала.

— Все-таки жаль, что мы не ударили на север раньше! — не слезал со своего конька Сабуров.

— Вы же знаете, Сергей Владимирович, генерал Алексеев выступал категорически против Четверного союза, а Краснов слишком заигрался с германцем.

— Ничего, зато теперь будет как шелковый! Ну-с, господа, за главнокомандующего!

Хлопнули по второй.

— Зато Махно и большевики разгромили Екатеринославский отряд, — продышался Дубровин, —а там, помимо двух тысяч офицеров, были орудия и броневики.

— Жаль, конечно, но я полагаю, что Махно мы возьмем в клещи. Союзники уже в Одессе и Севастополе, в Крымском отряде уже три тысячи человек, если им помочь, то полуостров будет так же спокоен, как Ставрополь!

— Махно может оборонять перешейки слабыми силами.

— Что такое необученные крестьяне против наших полков! — поднял третью Зеелер. — Мы сметем их одним ударом! Вы же видели их вблизи, Дубровин, что скажете?

Капитан опрокинул свою стопку и занюхал корочкой:

— Видел. У него, насколько я могу судить, неплохо организованные силы. К тому же, они наверняка за последнее время выросли.

— Пустое, капитан, пустое, — отмахнулся фон Зеелер. — Нам противостояла армия Сорокина, и где она?

Спорить дальше Дубровин не стал, а полез на полку, отговорившись желанием выспаться.

Еще до рассвета поезд прогрохотал по мосту через Дон, но краткую остановку в Ростове сделали только чтобы принять новости и шедшие вдогон приказы — срочно занимать фронт! Дубровин с сожалением посмотрел на уплывавшие назад слабые огни на Московской и Почтовой, поплотнее укрылся шинелью и заснул дальше.

Примерно в полдень началась выгрузка дивизии на станции Иловайское, но батальон Дубровина отправили дальше, на Макеевку. Крупное село, одноэтажные домики, над которыми возвышались Свято-Троицкая церковь, подъемники каменоугольных рудников, башни газоочистки над мартенами сталелитейного завода и широкие трубы коксовых печей. Угольная пыль покрывала все: въедалась в лица и руки жителей, пачкала здания и оседала на снегу черной коркой, делая Макеевку мрачной и неприютной.

Столь же мрачны показались Дубровину и жители — шахтеры и металлисты, молча провожавшие добровольцев взглядами полуприщуренных глаз. В лицо, разумеется, никто ничего не говорил, но капитан спиной чувствовал, что при первом же удобном случае эти люди сломают ему горло.

Макеевский горный округ стерегли человек триста донцов самых разных возрастов — от седобородых дедов до совсем юных казачат. Стерегли всяко, похаживали на Юзовку и прилежащие земли Екатеринославской губернии, резались с тамошними шахтерами и махновскими отрядами, отбивались, когда накатывала ответная волна. Такая вот набеговая война, напомнившая Дубровину страницы из гимназического учебника истории.

— Господа, первый батальон срочно выдвигается маршем на Ясноватую! — генерал Третьяков с ходу распределял задачи в своем штабном вагоне. — Там предполагается налет махновцев.

— Может, прямо в поезде и отправить? — осторожно уточнил командир батальона.

— Не получится, на подходе к Ханженково паровоз сошел с путей, быстрее будет пешком.

Дубровин смотрел, как строятся его люди, как встают за колонной повозки с припасами и все воинство длинной колонной вытягивается на дорогу. Надвигались и уплывали за спину бесчисленные рудничные поселки, черные от угля, как Макеевка. Уже в виду Ясиноватой натолкнулись на заслон махновцев, батальон резво распался на цепи, командир сам повел его в атаку…

Откуда и как на правом фланге появилась пулеметная батарея, Дубровин не разглядел, но в кипевшем там огне третья рота полегла почти целиком. Командир батальона кинулся поднимать уцелевших и был убит вместе со всеми чинами штаба.

— Вперед! Вперед! — орал Дубровин. — Сбить заслон, или нам конец!

— Ы-р-р-р-а-а! — утробно заголосили бывшие гимназисты, стреляя на ходу.

Капитан бежал по снежному полю, заткнув полы шинели за пояс, размахивал револьвером и в любую секунду ждал встречную пулю. Но она нашла другого — бегущего рядом юнкера с бледным лицом и расширенными глазами. Больно рвануло сердце, когда этот совсем еще мальчишка замер, уронил винтовку и осел на снег. Дубровин бежал вперед, сзади на белом голубели алексеевские погоны с наведенной масляной краской литерой «Аз».