Феофана тоже обрядили в погоны, вроде как ординарцем или денщиком при господине подъесауле. Небольшой конный отряд перешел железку и направился в сторону области Войска Донского, на рассвете хлопцы Калашникова вернулись и доложили, что Дундич успешно перешел линию соприкосновения. Теперь оставалось только ждать.
Штаб расположился в станционном здании, я влез в дела. Белаш поначалу все пытался объяснить мне каждую закорючку в документах, но когда убедился, что худо-бедно я понимаю, расслабленно выдохнул, откинулся на громадном диване черной кожи и мгновенно заснул, не сняв ни сапог, ни портупеи.
Линией разграничения с Южным фронтом служил Донец, на то, чтобы пробиться от Миллерово на Дебальцево у казаков ушло трое суток, за которые мы серьезно подготовились к обороне.
Алексеевцы принялись атаковать с рассвета, настойчиво пытаясь выбить нас из города, но конная сотня люйсистов позволяла концентрировать огонь в нужное время в нужном месте. До тех пор, пока к белым не подошел тяжелый бронепоезд, а вот ответить ему было нечем.
После беглой пристрелки, когда Калашников уже сообразил оттянуть пулеметчиков, взрыв ахнул прямо на позиции, подняв столб земли и снега.
— Убили! Убили! — почти визжал второй номер, прижимая руки к голове, а рядом валялись покореженный «максим» и ноги первого номера.
Трехдюймовки в башнях легко сбивали наши пулеметные батареи, ближе к вечеру стало ясно, что нас вышибут, если мы не разберемся с проклятой железякой.
— Таран, — высказался Калашников, командир Харковского корпуса.
— У него контрольная платформа впереди, тараном ее собьем и все, — отоспавшийся Белаш соображал быстро.
— Можно вперед пустить вагон со взрывчаткой.
— А кто взрывать будет, Нестор? Добровольцев выкликать на верную смерть?
— Зачем же? Возьмем обычный снаряд, трубку на удар, приспособим на буфера…
— Не, не так, — влез Калашников, имевший опыт подрывника, — надо по другому, надежнее…
Кропоткинцы, как вереницы муравьев, потащили в вагон все, что могло взрываться. Между ними возились два специалиста, прокладывая огнепроводные шнуры, детонаторы, капсюли, связывая все это в одну систему. Их осторожно обходили, каждый раз призывая не взорвать все прямо сейчас, они раздраженно отмахивались. Сзади, на фоне быстро темнеющего неба, уже пыхтел локомотивчик без тендера.
— Все запомнили, товарищи? — навис над паровозной бригадой Калашников.
— Да сколько можно, товарищ! — черноусый машинист скорчил недовольную гримасу. — Все помним: разгоняемся, клиним рычаги, спрыгиваем у последнего семафора. Главное, чтобы эта дура не взорвалась раньше времени.
— Не боись, батя! — утешил его Калашников. — Если взорвется, вы даже ойкнуть не успеете.
— Тьфу на тебя, балабол! — всплеснул замасленной тряпкой кочегар.
— Ну тогда вперед, за дело социальной революции! Задайте кадетам жару!
Бригада по лесенке поднялась в паровоз, он сразу же подал вперед, лязгнул о задние буфера вагона и пошел набирать ход — молча, без гудков и свистков. Вот он скрылся за петлей поворота и почти сразу со стороны, где залегли алексеевцы, бухнула трехдюймовка, потом снова и снова.
Калашников сжимал кулаки — неужели не выйдет?
Громыхнул еще один выстрел, после секундной паузы раздался страшный скрежет железа, хорошо слышимый в холодном ночном воздухе, а потом над полем сверкнула огненная звезда, и ударил взрыв такой силы, что земля вздрогнула.
— Снес! Снес! — заорал наблюдатель с высокого дерева на краю города. — Свалил с насыпи!
За домами поднимался столб не то пара, не то дыма, горело и взрывалось.
— Надо атаковать, — полувопросительно предложил Калашников.
— Не надо, мы свое дело сделали, теперь казаков встречать.
Ночью на соседних станциях вскипел короткий бой, небо исчертили выстрелы и расцветили взрывы, а потом к нашим позициям потянулись конные. Встречали их настороженно, ощетинившись пулеметами — а ну как подстава? Но первую колонну привел Дундич, вторую Феофан и только третью незнакомый бородатый мужик с такими усищами, что Буденный удавился бы от зависти. Когда все трое подошли к нам, я обратил внимание, что усач сильно похож на Феофана.
— Это товарищи Калашников, командир Харьковского корпуса и Белаш, начальник штаба Революционной повстанческой армии, — представил я друзей и протянул руку, — а я Нестор Махно.
— Начдив… — усач запнулся, но быстро поправился и пожал руку. — Бывший начдив Красной армии Миронов, Филипп Кузьмич.
Вот это номер, чтоб я сдох!
— И что же вас привело к нам, Филипп Кузьмич?
Миронов нахмурился и сквозь зубы процедил:
— Расказачивание…
Еще летом, когда РККА сильно давила Донскую армию, часть казачьих полков установили контакт с красными на условиях прекращения огня и установления в станицах Советов. Из казаков, перешедших на сторону красных, сформировали несколько бригад, а бригады свели в дивизии, таковых на Южном фронте получилось две.
Донская армия пятилась, фронт наступал, в станицах избирали Советы, но в обозах за фронтом приехало Донбюро ВКП (Б) и чекисты.
— Сволочи, политические авантюристы! — Миронова трясло от злости. — Разогнал бы давно, да только их прикрывал скотина Троцкий! Стратег, мать его!
Донбюро, ознакомившись с положением в верхнедонских станицах, ничего лучшего для укрепления власти Советов, чем поголовный расстрел всех, кто воевал против красных, не придумало. А Оргбюро ЦК этой замечательной идее придало форму директивы.
И понеслось!
Карательные отряды, реквизиции, выселения, расстрелы невзирая на возраст и пол… Казаки заволновались, в особенности служившие в Красной армии — за что воюем? До кучи, среди партийных работников, комиссаров, командиров отрядов и чекистов насчитывалось слишком много евреев.
— Жиды заели! — не стесняясь, рубанул Миронов.
Казаки вообще довольно ксенофобная общность, они и русскими-то себя считали с большо-ой натяжкой, а уж евреев любили так, что те им 1905 год забыть не могли. Обоюдные и весьма горячие чувства.
— Где это видано, чтобы иудино племя казакам указывало, как жить! — высказался Феофан, младший брат Миронова.
— Вот мы думали, думали и решили к вам податься.
— Почему именно к нам?
— А куда еще? К белым нельзя, с красными невозможно. А у нас много тех, кого тут еще в семнадцатом разоружали, да кое-кто и повоевать в Повстанческой армии успел, вот они и подсказали — к Махно!
Глубокие морщины на лбу Филиппа Кузьмича разгладились. Он выглядел даже старше своих сорока пяти лет, особенно на фоне нашего круга, где всем от силы тридцать.
— Так что перебили мы комиссаров и жидков, да тех, кто за них голос подал, заслали парламентеров к кадетам и двинулись, — победно улыбнулся Миронов-старший. — Они как услышали, что мы к ним перекидываемся, так обрадовались, так обрадовались, что открыли нам фронт и даже фураж выдали!
Белаш с интересом расспрашивал его о переходе по занятым белыми местам, оба тыкали в карту, загребали ладонями, показывая направления движения и обходов, а под конец Миронов заявил:
— Вот так мы и пришли, за настоящей властью Советов, без жидов и коммунистов!
И пристукнул по столу кулаком.
И вот что нам с ним с таким красивым делать? Нет, это не в смысле фуража и довольствия, но у нас полным-полно еврейских колоний в республике, в екатеринославе треть населения евреев…
— Должен сказать, товарищ Миронов, у нас тут евреев полно. Батарея еврейская, рота еврейская, даже полк еврейский есть.
И без того длинное лицо Миронова вытянулось еще больше:
— Что, в комиссары пролезли? Или в ЧеКу?
— ЧеКи и комиссаров у нас нет, есть разведка и контрразведка. И полное равенство, если человек годится для дела, никто не смотрит, кто он по крови. Вот товарищ Дундич серб, печатью у нас заведует чех, есть немцы, греки, болгары, да мало ли кто еще! Но сразу предупреждаю, у нас строго. Население не трогать, а то знаю я казачью повадку…
