Февраль 1919, Таврия
Никитинский перевоз у Никополя давно не видел такой движухи: между берегами, расталкивая редкие льдины, сновали разноообразные кораблики и лоханки, переправляя «Ударную группу батьки Махно». Там, на левом берегу, у Водяного, только что закончился бой — первая волна десанта захватила врасплох спавший предрассветным сном заслон слащевцев. Конные сотни, переправленные первыми, рванули вперед, перехватывая вести о нашей авантюре.
Ничего другого мы, как ни ломали головы, не придумали — надо в обход. А если Днепр мешает, то он же нам поможет. Ниже Александрова лед так и не встал, мы собрали все тачанки, подводы и кавалерию Екатеринославского корпуса, довезли по железке до Никополя, куда подошла флотилия Полонского.
Перед нами лежали сто километров ровной степи, которые требовалось проскочить одним махом и перерезать единственную коммуникацию «Крымской армии», железную дорогу от Чонгара. И вот теперь начинался бег наперегонки со временем — Слащев, чтобы избегнуть позиционного тупика, бросил в бой под Мелитополем все свои десять танков, привезенных в Севастополь союзниками. Только мы успели перекинуть в Мелитополь Щуся и его штрафной полк, как раз поимевший в Донбассе опыт борьбы с бронекоробками.
Замерзшая речка Великая Белозерка — так себе прикрытие от возможных ударов во фланг, но одноименное село мы взяли походя. Большинство белых предпочло попросту сдаться в плен — в Белозерке стояли две тыловые команды, негодные к серьезному бою, да к тому же из мобилизованных.
Теперь перед нами лежало восемьдесят верст голой степи.
— Хлопцы! Судьба наших товарищей зависит от нашей скорости! К вечеру мы должны быть в Акимовке! Смерть контре! — закончил я краткий митинг после переправы, когда тачанки, повозки обоза и кавалерийские эскадроны выстроились перед началом марша.
Штаб очень сильно сомневался в возможности рейда, в основном, из-за слабых подготовки и стойкости екатеринославских частей, и согласился только когда я вызвался командовать парадом. «Батька с нами!» дейстововало на людей лучше, чем пара бронепоездов, да еще слухи, что распускал Лютый о моем чаклунстве — энтузиазм возрос до небывалых высот.
Горны пропели «Не прозевайте трубный звук сигнала» и сразу же «Ребята, слава впереди, душа кипит в восторге!» — команду на марш.
Тронулись!
Загрохотали копыта, вздрогнула степь под колесами тачанок.
Впереди — никого, ровное и голое пространство, земля, заледеневшая до каменной твердости.
Простор!
Мчались по бокам эскадроны охранения, мчался впереди авангард, мчались широким фронтом тачанки. Злой холодный ветер бил навстречу, вышибал слезу, хлопцы кутались в башлыки, пригибались к гривам, отворачивались, пытаясь спрятать лицо хоть на несколько мгновений.
Когда кони переходили с рыси на шаг, останавливался авангард, пропускал мимо себя всю группу и, отдохнув накоротке, становился арьергардом. А на его место заступал следующий эскадрон.
Через четыре часа, под Веселой, попался разъезд слащевцев, ему наперехват помчалась сотня — догнать, не дать уйти!
— Сидор, я встану, придержи меня!
Лютый обхватил мои ноги, а я выдернул бинокль и, сколько позволяла тряска, всматривался вперед — точно, Веселое! Вон торчит труба кирпичного завода, чуть поодаль вторая.
— Раздайся!
Тачанки и конники начали маневр, охватывая село широкими крыльями. Через полчаса, разогнав тыловиков, мы помчались дальше под разбойничий посвист.
— Давааааай! — орал я от переполнявших меня чувств.
— В дым, в жестянку, в бога! — орали на соседних тачанках.
— Гайда! — орал Лютый.
К вечеру, когда уже начало темнеть, мы охватили Акимовку.
Заставы на южной стороне приняли нас за своих, и конная масса ворвалась в поселок, раскручивая над головами шашки. Следом по улицам мчались тачанки, лихо разворачиваясь на перекрестках и поливая улицы впереди дробными очередями.
Примерно треть мы взяли с налету, захватив пару сотен пленных. Дальше пошло трудней: Акимовка — последняя станция перед Мелитополем и здесь находился штаб Слащева и некоторые резервы. Нарастало сопротивление, к тому же, что греха таить, бывшие гайдамаки, которых хватало в Екатеринославском корпусе, сильно отвлекались на потрошение складов.
Вот не находись Слащев в таком же положении, то есть не зацепись он за окраины Мелитополя, еще неизвестно, чем бы все закончилось. А так белые попали в положение охотника, который поймал медведя, да тот его не пускает. Слащев бросил на Мелитополь все силы, в десяти километрах на северо-восток бухали орудия, там же перед полками фигурял сам генерал Яша.
Трижды закипала на улицах Акимовки конная схватка, трижды мы отбивали кубанские сотни, наша пехота, приехавшая с нами на телегах, закреплялась в зданиях и обкладывалась снятыми с тачанок пулеметами. Даже если мы больше ничего не сделаем, наступление белых сорвано — единственная дорога перерезана, навезенные запасы снарядов и патронов частично захвачены или уничтожены.
Очень нам вязали руки пленные — их приходилось строить в колонны и сгонять на околицы, выделяя для этого конвоиров из наших не слишком великих сил. Видок у них был так себе, совсем не орлы из «цветных дивизий», с которыми Марченко и Каретник резались в Донбассе. Вглядевшись повнимательней, я выдернул пятерых и быстро расспросил — мобилизованные в Крыму и прямо здесь, в последние дни!
— Батьку, дай гвынтивку! — взмолился один.
— Нахрена?
— Кадетов быты! Я з Новоспасивкы, Белаш мене знае!
С помощью Лютого мы устроили импровизированную фильтрацию и поставили в строй несколько десятков человек, что в нашем положении было совсем не лишним. Хотя бы для того, чтобы наконец взять станцию.
Мы уже обложили ее с трех сторон, но тут загудел паровоз, и на пути со стороны Крыма вкатился бронепоезд. На борту красовался трехцветный шеврон, под ним вилась славянская вязь «Генерал Марков». Вот сейчас в нем сообразят, что происходит, и как врежут изо всех пушек и пулеметов…
Я оглянулся — вокруг меня было человек восемьдесят, из них пять люйсистов.
— Хлопцы, за мной, в атаку!
Как мы бежали! Изо всех сил, разрывая легкие — но мы успели.
Не ожидавших такого отчаянного натиска белых перекололи, зарубили и перестреляли на ходу, а мы, не останавливаясь, проскочили дальше, прямо под борта бепо, где нас не могли достать ни пушки, ни пулеметы.
— Лютый, путь рви!
— Зараз, Батько!
И Сидор с тремя бойцами скользнул к хвосту поезда.
Командир бронепоезда, несмотря на густеющие сумерки, сообразил, что если в городе стрельба, то не все слава богу, на всякий случай приказал врезать из пулеметов «на кого бог пошлет» и решил сваливать. Паровоз пыхнул черным дымом, засвистел и подал назад, залязгали буфера, но в ответ хлопцы открыли бешеный огонь по бойницам, а пулеметчики по моей команде дружно ударили по паровозу. Пробить не пробили, но выиграли время, которое потребовалось бригаде, чтобы закрыть бронещитками смотровые щели.
Позади бепо грохнуло раз, другой, третий, состав все-таки поехал, но метров через десять первая колесная тележка соскочила с рельса и поскакала по шпалам. Поезд тут же остановился, но принялся беспорядочно палить во все стороны.
Сидор с бойцами все также вдоль вагонов дополз до меня:
— Що дали робыть?
— Предложу им сдаться.
Начал привставать, но Лютый с силой усадил меня на землю:
— Сыды, Батьку, тоби не можна, я сам!
Он вскочил, пригнулся и прошел вдоль вагона, нашел дверь, дождался паузы в стрельбе и аккуратно постучал в нее костяшками пальцев. Для доходчивости он поднял на кончике шашки к смотровому глазку свою белую папаху и помотал ей из стороны в сторону.
Несколько секунд ничего не происходило, но стрельба замолкла, а затем скрежетнули петли. Не удержавшись, я подскочил к Лютому, чтобы увидеть выглянувшего из бронедвери сухощавого офицера во флотской фуражке и кожанке, под которой белела сорочка с галстуком.
