Фронт против Корнилова держался, наступление на Винницу и Житомир шло по плану, Херсонская дивизия Григорьева заняла эвакуированный союзниками Николаев и продолжала наступление на Одессу. Причем настолько успешно, что французские солдаты замитинговали: одно дело стоять гарнизоном в тихом городке и совсем другое — воевать в полный рост. Хватит, с 1914 года навоевались, штык в землю, по домам! Командование пыталось задавить протест, но Григорьев подходил все ближе, и французы с греками решили, что пора и честь знать.

И свалили, после чего Григорьев разнес оборону Гришина-Алмазова и вошел в Одессу освободителем. На него немедленно пролился дождь наград, включая должность начдива-6, назначение военным комендантом Одессы и представления к ордену Красного знамени. Да что награды, трофеи ценнее! А трофеев набралось великое множество: десяток танков «Рено», уйма цистерн с бензином, тридцать тысяч винтовок, пять бронепоездов, патроны, снаряды, обмундирование, амуниция… Но «маловато будет! Маловато!» — григорьевцы сорвались в грабежи и погромы.

То есть все шло по-писаному, и вскоре нам грозило открытие третьего фронта, будто мало корниловцев в Донбассе и красных в Харькове. Немного времени оставалось, и я затребовал Полонского, только что во главе своей флотилии выхватившего Херсон из-под носа у Григорьева. Для скорости встречу назначили в Никополе, куда самый шустрый пароход догреб из Херсона за сутки.

Полонский выбрался на берег розовый и румяный, в распахнутом вороте неизменной кожанки полосатилась тельняшка, а на голове с лихим заломом сидела флотская фуражка с золотым якорьком.

Цветущий вид Евгена заставил меня налиться злобой: мы тут как ошпаренные носимся, из кризиса в кризис, а некоторые за наш счет жируют! Но Полонский жизнерадостно тряс мне руку:

— От спасибо, что вызвал! Я хоть отоспался, пока эта лайба шлепала, а то совсем зашивался!

— Что так? — оттаял я и подтолкнул Евгена ко входу в дебаркадер.

Евген скорчил недовольную. гримасу:

— Сначала Дмитро наломал дров, потом французы.

— Попов жив???

— Если бы, — безнадежно махнул рукой Полонский. — Союзники его сразу же после высадки взяли, и трех дней не прошло.

— Это что, у них такая контрразведка серьезная?

— Да какое там! Выдали, слишком многие на него зло затаили.

В точности как предполагалось.

— Ну и расстреляли его, у портовых складов, туда еще арестантов сгоняли, — Евген помолчал. — Говорят, кричал он, вроде бы даже на французском, да только его греки расстреливали. Вырывался, связывать пришлось. В последний момент пел «Интернационал».

— Помянем, — я махнул Лютому, откуда не возьмись на столе появилась бутылка и скромная закусь.

Мы тяпнули грамм по пятьдесят, занюхали ржаным хлебом, помолчали.

— Ты склады помянул, много там?

— На дивизию хватит.

— Надо вывозить.

— Уже, — улыбнулся Полонский.

Вслед за его скоростным пароходом трюхала и остальная флотилия с забитыми трюмами. Это он правильно сообразил — Херсон без Николаева и Кривого Рога, через которые туда идет железка, неудобен для удержания и удобен для атаки, по Днепру-то не навозишься. А в этих городах сейчас Красная армия, то есть григорьевцы, мало ли что им в голову ударит.

— Молодец! А скажи, Евген, а если нам приспичит вот так же вывезти склады из Одессы?

Лицо у него вытянулось:

— Так это же по морю!

— В Херсоне мореходных посудин совсем нет?

Полонский задумался.

— Есть трохи, но в Николаеве больше. Без них несколько концов придется делать, а это часов пятнадцать-двадцать в одну сторону.

На мое удивление, что так долго, Евген засмеялся и объяснил, что это же не эсминцы-«новики», которые могли бы за четыре часа обернуться. А обычные коммерческие посудины, среди которых полно парусных, хорошо если делают пять-шесть узлов, то есть километров десять в час. Но все равно, готовить логистику надо и подсуетиться к моменту, когда Григорьев устроит восстание.

Март тянулся ни шатко, ни валко, мы хоть немного пришли в себя от зимней суматохи. Я даже несколько раз ночевал в штабе вместе с Татьяной — нам выделили комнатку в одной из преподавательских квартир.

Все стороны тяжело и трудно выкарабкивались из тифа, отчего наш фронт в Каменноугольном бассейне почти застыл — Деникин убедился, что стратегических успехов ему не достичь, а тактические стачивали корпус не хуже эпидемии. Тем более у Корнилова имелись все основания ослабить Донбасский фронт в пользу Донского, где с каждым днем все серьезнее давила РККА. Мобилизации у большевиков делали свое дело, красноармейцев прибывало, Троцкий и военспецы обтесывали эту массу в настоящую армию, несмотря на возражения Сталина, Ворошилова и присных.

На очередном выезде в Юзовку меня поймал Миронов:

— Что-то мы засиделись, Нестор Иванович!

— Позиционная война, Филипп Кузьмич.

— Да мы ее на империалистической наелись, — он резко провел ладонью по горлу, — вот так!

— А вы пока готовьтесь, пополнение принимайте, конский состав ремонтируйте, будет вам работа, как распутица кончится. Только не здесь, а в другом месте.

Кончики усов-пик дрогнули, Миронов доверительно взял меня за локоть и потянул в тихий угол:

— Есть весточки с той стороны, что с дивизией Думенко не все благополучно, Борис Мокеевич в нашу сторону посматривает. Надо бы связь с ним наладить.

Заполучить второго кавалерийского начальника такого масштаба крайне заманчиво, но где гарантия, что это не провокация ЧеКа?

— Я вам Леву пришлю, Задова. Он парень толковый, связи как раз его забота.

Март 1918, село Триполье под Киевом

Трое хлопцев в кожухах, громыхая навешанным на них оружием, втолкнули в хату четвертого со связанными за спиной руками.

Сидевшие за столом люди в портупеях поверх разнокалиберных френчей и гимнастерок обернулись на вошедших.

— Ось, батьку, лазутчыка спиймалы! — доложил старший конвоиров.

— Спиймалы, ха! — передразнил связанный. — Я сам пришел, с посланием до пана атамана.

— У нас не атаман, а начдив Днепровской повстанческой дивизии! — не то с гордостью, не то с обидой заявил широченный мужик, похожий на медведя.

— Да? А какая разница?

— Москаль? — насупился сидевший по центру брюнет, отчего его одутловатые щеки стали чуть больше.

— Москаль, — сверкнул золотым зубом парень. — А вы че, москалей боитесь?

— Мы никого не боимося! — пнул его в спину конвоир.

— Ага, а чего тогда связали? Думаете, цацки отберу? — парень ловко пододвинул ногой табуретку и, пока все замерли от такой наглости, уселся. — Кто тут атаман Зеленый? Ты?

— Ану встань! — конвоир схватил парня за шиворот, но одутловатый вскинул руку, и конвоир с ворчанием отступил.

— Ну я Зеленый.

— Даниил Ильич? Письмецо у меня до вас.

— Бреше вин! Мы весь одяг обшукалы, немае ничого! — снова влез старший.

— Закачано надежно, — цикнул зубом парень. — Фраерам не найти. Короче, хотите знать, что в письме, гоните этого балдоху и развяжите меня. Ну, если москалей не боитесь.

Зеленый зыркнул на конвоиров, и они, толкаясь и суетясь, полезли обратно в двери. Медведеобразный встал из-за стола, зашел парню за спину, с шелестом выхватил шашку и просунул ее между руками и спиной. Связанный только повел плечами:

— Не бери на арапа, дядя, пуганый я.

Шашка скользнула еще раз, веревки распались.

— Ох, хорошо, — растирал кисти парень. — Ножик дайте или бритву.

Зеленый вытащил из кобуры револьвер и демонстративно положил перед собой, а потом порылся в кармане, достал перочинный ножик и запустил его по столу. Парень ловко поймал, деловито вытянул из штанов ремень, разложил его на столе и, высунув язык, надрезал кант.

— Вот моя ксива, — вытащил он кусок ткани.

— Податель сего Павел Малаханов исполняет поручение Революционного штаба Приазовской республики, — прочел четкие буквы, выведенные химическим карандашом, сидевший рядом с Зеленым долговязый с унтерскими усиками. — Печать Повстанческой армии, подпись Нестор Махно.