— Создать террористическую группу, заслать к нему…
— Не годится. Так только посмертной славы прибавим. Боролся за простых людей, а вражины убили. Надо, чтобы его договор прогремел на всю Украину — смотрите, люди, кого он вам на шею посадить хотел!
— Съезд Советов объявить, что ли?
— Советов не надо, а вот атаманов и командиров повстанческих отрядов… А ну, пошли в штаб, там карта.
Белаш помог расстелить склеенные листы, и мы склонились над Правобережьем:
— Здесь Григорьев, здесь мы. Тут Шарый, тут Зеленый. Тут чигиринцы… Еще в Херсонской губернии вокруг Полтавки и Висунок есть люди…
— Кривой Рог?
— Да, пожалуй, ты прав, Лева. Город в середке, железка с трех сторон, можно потихоньку бронепоезда перебросить, для страховки.
— А чем выманить?
— Удар на Киев. Красная армия вокруг окопалась, у атамана пороху не хватает штурмовать.
Пока большевики собирали силы для разгрома Григорьева, мы разослали весточки атаманам с батьками и вовсю готовили Кривой Рог. Потихоньку заслали в город сотни две проверенных хлопцев, выдвинули в Никополь, Верховцево и Пятихатки бронепоезда, к которым прицепили по несколько вагонов с десантом.
Наконец, Григорьев ответил — прибудет!
Март 1919, Кривой Рог
Съезд устроили прямо в здании вокзала, чтобы далеко не ходить. Собравшиеся живо напомнили нас же, но года на полтора раньше — та же буйная вольница. Атаманы Келеберда, Щирица, Голый, Струк, Гребянка, Сатана… Разве что с одежкой не такой разнобой, превалировали два тренда: либо военные и полувоенные френчи с портупеями, либо национальные мотивы, порой вплоть до оперетки. Пока ждали прибытия пана атамана Грициана, то есть Григорьева, распространили наше воззвание, заранее напечатанное:
Братья! Разве вы не слышите в словах григорьевского универсала мрачного призыва к погрому⁈ Разве вы не чувствуете стремления атамана Григорьева порвать живую братскую связь Украины с Россией? Мы уверены, что здоровое чутье подскажет всем, пошедшим за Григорьевым, что атаман обманул их, и они уйдут от него вновь под знамена революции.
Читали, спорили, теребили наших, но свистнул прибывший состав, и в зал ожидания прошествовал, иначе не скажешь, атаман Григорьев.
На ходу снял кавалерийскую бекешу, скинул ее на руки идущему позади ординарцу и без остановки проследовал на импровизированную трибуну. Его штабные и охрана столпились около, поигрывая дорогими саблями и кинжалами. Особенно запомнился хлопец в роскошной шубе, едва налезшей на мощные плечи.
— Громадяне! — начал без предисловий Григорьев. — Коммунисты приказали мне идти на Венгрию! Я приказал расстрелять всех коммунистов и комиссаров! Теперь ваша очередь сказать веское слово тем, кто проводит диктатуру отдельной партии — жидам и москалям!
По залу прокатился шумок одобрения.
— У себя я отменил Советы и ввел военное управление, скоро у нас будут тысячи винтовок и миллионы патронов! Вставайте, идем на Киев и дальше, на Полтаву и Харьков!
— А откуда патроны? — атаман Коцюр зрел в корень.
— От Корнилова, — встал я. — Продался Никифор Александрович кадетам.
На этот раз зал потонул в возмущенном гуле.
— Врешь! — покраснел Григорьев, а его охрана зашарила глазами по собравшимся.
— Вот твои письма к Корнилову, вот его письма к тебе, — я потряс над головой охапкой бумаг. — Офицеры, что везли, сидят у нас в Екатеринославе, любой может проверить.
— Ложь! — заорал, надрываясь, Григорьев и схватился за висевший в открытой по-ковбойски кобуре пистолет.
Лютый свистнул — в четыре двери зала ожидания ввалились человек по пять люйсистов с пулеметами наперевес. Слава о них шла громкая, многие в зале пригнулись.
— Не трать, куме, сылы, йди на дно, — ехидно посоветовали Григорьеву из заднего ряда.
Так бы мы и арестовали его, да тот хлопец в шубе потащил маузер из деревянной коробки, только Лютый успел раньше и пальнул в Григорьева.
— Ой, батько, батько! — крикнул тот удивленно, схватился за пробитое надбровье и повалился навзничь.
Все схватились за оружие, но люйсисты без лишних слов врезали очередями по группе у трибуны.
В секунду все было кончено, поднимался вверх тонкий пороховой дымок, противно воняло кровью и развороченными потрохами. Хлопец в шубе чудом уцелел, замер, сжимая рукоятку маузера, и повторил за Григорьевым:
— Ой, батько, батько!
— Кокнули твоего батько, сволочь он был, — отобрал у него пистолет Зеленый.
Ликвидация Григорьева произвела оглушительное впечатление: мелкие батьки и атаманы, даже те, кто не был на съезде, один за другим признавали нашу республику и переходили под наше командование. В общем, была Директория — они были за Директорию, пришли большевики — они стали за большевиков, взбунтовался Григорьев — они назвали себя григорьевцами. И от нас могут отшатнуть, если что-то пойдет не так, но мы постараемся этого не допустить. Во-первых, каждый батько согласился послать отряд против Корнилова. Во-вторых, принять наших «инструкторов» для организации Советов и реорганизации сил по образцу «корпусов» Повстанческой армии. В-третьих, пользуясь относительным затишьем на фронте, мы двинули на запад дивизию Миронова в качестве гаранта преобразований. В-четвертых, они все за Советы, а тут мы чисто организационно впереди планеты всей. Екатеринославский корпус, кстати, отлично себя проявил, так и остальных к нормальному бою приведем.
Разумеется, упирались ориентированные на Петлюру. Но деваться большинству все равно некуда, мелкий батько может существовать только если нет крупной силы, готовой его сожрать, или он добровольно в нее влился. Поляки не вариант, красных вышибли, белые эвакуировались, что осталось на трубе? Революционная Повстанческая армия и кусочек УНР вокруг Жмеринки, Каменец-Подольска и Староконстантинова.
Вот у нас наблюдался такой градиент: чем ближе к нашему основному району — тем охотнее вставали под наши знамена самостийники, даже Чучупаки из Холодного Яра и атаман Хмара из Черного Леса. С оговорками, но все же. А чем дальше — тем сложнее, на Ямпольскую республику мы и не замахивались, там УНР через дорогу.
Такой пестрый состав неизбежно рождал внутренние трения, вплоть до вооруженных столкновений. Буквально через неделю после объединения Холодный Яр и Черный Лес схлестнулись с Чигиринской республикой — они все рядом, между ними километров по тридцать. В Чигирине сидел «атаман червоного казачества» Свирид Коцур, полубольшевик-полуанархист, человек амбициозный и резкий. Своих буржуев, самостийников и чиновников он перестрелял еще в январе, как только занял город, и одним из первых подписался на союз с нами. Но его душа не вынесла, что всякие прихвостни мировой буржуазии и Петлюры тоже вошли в союз, началась драка. Пока мы подтянули мироновцев, пока они растащили, стороны успели порубать и угробить немало народу, включая атаманов. Коцура достал шашкой Чучупака, сам же на следующий день выскочил под пулемет.
Еще одного атамана развалил надвое комполка Дундич — когда Струк, не любивший евреев до зубовного скрежета, проехался по балканской масти Олеко, тот просто выхватил шашку и отмахнул с плеча. Уцелевших холодноярцев, струковцев и чигиринцев отработанным манером включили в штрафные части.
Апрель 1919, Екатеринослав
После всех треволнений, бузумного стрекотания телеграфных аппаратов, заявлений, делегаций и прочего я передал бразды Вдовиченко, а сам приказал меня до утра не трогать. Дошкандыбал до нашей комнатки, сел на кровать, морщась стащил сапоги, затем портупею, френч и бриджи.
Одеяло шевельнулось, и я чуть не подпрыгнул от испуга, но скользнувшая под нательную рубаху маленькая ручка принадлежала Татьяне. Она мурлыкнула и обняла меня, когда я лег рядом.
— Ну что там с Одессой?
— Смех и грех, Тань, смех и грех. Представляешь, одесские бандиты сформировали полк.
— Как бандиты? — она поднялась на локте, чтобы взглянуть мне в глаза и удостовериться, что я не шучу.
