Кот промолчал, намекая на очевидное.

— То-то и оно. — Она смотрела в потолок, и день щёлкал в голове, как щёлкает вскрываемый замок — штифт за штифтом. — А про таких, как Кессельроде, нам читали: старшая кровь, роды-основатели. Рядом с ними чужому колдовству не с чего начаться. И слово читали. Архонтид.

Слово легло, как родной ключ в скважину. Без зазора.

— Архонтид, — повторила она потолку, примеряя. — Ректор-архонтид. Ну что ж. Теперь хотя бы понятно, кого именно я сегодня не выдала.

Кот дёрнул ухом: оценил.

— Только вот что, дружок. Он меня увидел в первый же день. Бумаги у меня чистые, хожу я скучно, ошибок не было — я проверяла. Не раз. А он увидел. Чем — не знаю. Честно: не знаю. Глазами там брать было нечего.

Она помолчала. Потолок ответа не предлагал.

— И ведь что выходит. Со мной что-то творится — не спи, я тебе важное рассказываю. Я любую вещь на свете умею назвать с одного взгляда: что это, чьё и куда сбыть. А этому — имени не знаю. И единственный, кто знает, сегодня стоял со мной в пустом переходе. Знает — сам сказал. И сказал, что не скажет.

Кот перевернулся, придавив её волосы лапой. По его мнению, вопрос был исчерпан, а подушка — тесна.

— Не скажет, — согласилась Айра. — И не надо.

У всякого ответа есть место, где он лежит: в голове, в бумаге, в запертом ящике — неважно. Главное — лежит. А что лежит, то можно украсть. Осталось выяснить где.

Спать. Умные люди после такого дня спят.

Она полежала, честно закрыв глаза. За закрытыми глазами стояла доска с круглым словом «детекторной», сорок шагов, отмеренные по тёмному двору, и сетка, в которой ложь за одну ночь стала правдой. Сон не шёл. Сон, как страж на воротах, чуял при ней недодуманное.

— Вот скажи мне. — Айра открыла глаза. — Я сегодня доске сказала: семь умею. Соврала ведь.

Кот не пошевелился, но ухо в её сторону развернул: докладывайте.

— Дважды со мной это было. Оба раза — само. Первый раз я чуть не померла со страху, во второй мне помогли. — Она села. — «Было» — это не «умею». Умею — это когда я говорю «пошёл», и оно идёт. А так-то и молния в дерево попадает. Дерево же не хвастается, что умеет молнию.

Кот открыл оба глаза. Разговор, по его меркам, перешёл из болтовни во что-то стоящее.

Она спустила ноги с кровати и села посреди комнаты прямо на пол — спина без опоры, руки на коленях, как садятся перед делом. Смешно: к чужим замкам она готовилась спокойнее, чем к собственному.

— Сиди там. Будешь свидетель. Если что — всё видел, никому не скажешь. Ты у нас по этой части лучший.

Сперва она попробовала так, как оно случалось: страхом. Вспомнила лаз — каменную кишку, шаги без огня, «сейчас увидят». Память отработала честно: и холодок выдала, и ладони остудила. Только страх по памяти — как суп по рассказу: пахнет, а не кормит. Настоящий приходил сам и только по своим делам. В долг не давал.

Темнота не пришла тоже.

— Так, — подвела Айра. — Пугаться по заказу я не умею. Позорище: три года пуганая, а как понадобилось — нечем.

Тогда она попробовала позвать. Без слова — слова у этой штуки не было, она сама сегодня жаловалась. Позвала, как зовут собаку без клички: внутренним свистом, всем ожиданием сразу. Посидела. Послушала.

В комнате было темно, тихо и никак. Кот наблюдал с видом знатока, который знает, как правильно, но подсказывать считает ниже своего достоинства.

— Молчишь. И правильно.

Она уставилась в темноту перед собой и стала думать — не про темноту, про себя. Как она делает скучную спину? А никак не делает. Никого не зовёт, ничего не ждёт. Просто убирает себя: голос из горла, взгляд из глаз, походку из шага — и складывает, как складывают ворованное за пазухой: поглубже, поплоше, чтобы не топорщилось. Скучное не зовут. В скучное складываются.

Может, и темноту не зовут.

Она попробовала в третий раз — уже не наружу, а внутрь. Не позвать, а убрать. Сложить себя, как складывала тысячу раз для чужих глаз, — только всю, целиком.

Мир мигнул.

На пол-удара сердца комната стала стеклянной — стены, пол, потолок, всё насквозь, и в этом стекле было что-то ещё, много всего, со всех сторон разом, — и она отпрянула раньше, чем успела разглядеть хоть что-нибудь: так отдёргивают руку, сунутую в кипяток. Стекло погасло. Комната вернулась — тёмная, глухая, своя.

Сердце стучало. Не от усилия. От того, что получилось.

— Ты видел? — спросила она темноту. Голос сел на полтона. — Получилось же.

Кот сидел уже столбиком, обернув хвост вокруг лап, и смотрел на неё не мигая. Так не смотрят на игры. Так смотрят на работу.

Второй заход она сделала по-хозяйски: выдохнула, сложилась — уже зная куда.

Раз.

На «два» её выкинуло — как соскальзывает отмычка с тугого штифта: без предупреждения, с обидным щелчком. Мир вернулся раньше, чем она его отпустила, и в ушах остался тонкий стеклянный звон.

Ещё заход. Раз. Два — сорвалось.

Ещё. Раз. Два. Т… — нет.

— Не дёргайся, — велела она себе. Так говорил ей когда-то один старик над одним тугим замком: замок не враг, замок — собеседник. Врёшь ты ему, а не он тебе.

Последний заход она сделала, как берут тугие замки: не силой — терпением. Сложилась. Раз. Два. Три.

И сама, раньше, чем её выкинет, — разжалась. По своей воле вошла, по своей вышла.

Комната. Темнота. Кот.

Кот смотрел ей прямо в глаза. Не искал, не щурился, не водил ухом — смотрел в глаза, ей, все эти три счёта, как смотрел и до них. Вся её новая наука для него, похоже, не стоила и дохлой мыши: как сидела перед ним на полу дура дурой, так и сидела.

— А ты, выходит, видишь.

Кот не счёл нужным даже моргнуть. Оставалось выяснить, кого она в этой академии вообще способна обмануть — кроме честных людей.

Дальше тело сказало своё: в кости въехала ломота — не та, сплошная, что после лаза, а её младшая сестра, но из той же семьи. Звон в ушах устоялся, пальцы остыли, как на морозе. Хватит. Ценник она поняла: секунды здесь продавались за ломоту, и торга не предлагали.

Кот поднялся с подушки, перебрался и улёгся ей на вытянутые ноги — как той ночью, целиком и без спроса. Только той ночью он грел перепуганную дуру. А теперь, выходит, — работника после первой смены.

— Три, — сказала ему Айра. — Из сорока.

Кот прикрыл глаза. Начало он засчитал.

Хотя слово «умею» она бы и теперь вслух не сказала. Оно не слушалось — оно соглашалось. Пока.

Она сидела на полу, придавленная тёплой тушей, слушала, как стынет звон в ушах, и считала. Счёт был единственной её магией — этой хотя бы можно было пользоваться без ломоты. До экзамена — неделя, если верить бумаге. Ночей — горсть.

Ничего. Из трёх медяков я однажды сделала целую жизнь. Сделаю из трёх секунд сорок.

Глава 26. Военный совет

Повестку ей вручили за завтраком — казённый лист в четверть, с печатью и до неприличия свежими чернилами. Вручал первокурсник из Архива, конопатый и торжественный: ему выдали четыре листа и, судя по лицу, наказ вручать лично в руки, под взгляд. Взгляд он держал твёрдо, как держат полное ведро. О содержимом ведра оставалось только догадываться.

«Адептке Сол. Явиться сего дня к семи часам вечера в кабинет ректора для опроса по происшествию. Форма восемь».

Айра прочла и на всякий случай перевернула лист. Обратная сторона была пуста: ни приписки, ни второй печати, ни «а также захватите вещи, верёвку и мыло». Уже неплохо.

Форма восемь, значит, существовала. А она-то, дура, думала — Брек пошутил. Хотя кто может обвинить Брека в наличии чувства юмора?

— И мне! — Тай сунулась через стол и предъявила свой лист, держа его в вытянутой руке, как дохлую мышь. — «Для опроса». Это допрос?

— Опрос.

— А в чём разница?

— Во-первых, в слове «опрос» на одну букву меньше. Во-вторых — на опрос тебя приглашают, на допрос приводят.

Тай обдумала это, кивнула и вернулась к завтраку. Новость она приняла как погоду: дождь так дождь.