Она прикрыла дверь и повернулась к окну.

Подоконник лекарского окна был широкий, каменный, холодный под ладонью. Двор за стеклом — синий, снежный, с одним фонарём на всю ширину. Снег шёл редкий и крупный, из спокойных, не метельных.

Чашку она поставила на самую середину подоконника. Обычную, из столовой, пустую.

Уговор был её собственный, и первая его половина за всю зиму не пригодилась ни разу: увидел чашку — значит, нужен. Канал срочный — а другого у неё для него не осталось. Сам он воспользовался им один раз — на прощание, потратив имя, которое велел не тратить.

— Я не с просьбой, — сказала Айра чашке, потому что других собеседников не нашлось, а молчать было глупо. — Просьб у меня нет, дела идут, не жалуюсь. Просто знай, где нас искать. Вернусь через неделю. Или через две. Дверь тебе тут не нужна, ты и без двери… — Она поправила чашку, хотя поправлять было нечего. — В общем. Ты мне нужен не срочно. Ты мне нужен вообще. Это другой канал, но чашка у меня одна.

Чашка не ответила. У них это было взаимно: она тоже почти никогда не отвечала тем, кто ставил её на место.

Айра тронула нагрудный карман — привычка, не проверка. Записка в одну букву своё сегодня отработала. Платок с чужой буквой ехал с ней: такие долги отдают из рук в руки.

Она постояла у окна.

Шестеро знали, кто она. Она сосчитала их ещё утром, между делом, как считала всё, — и с тех пор счёт в ней грелся. Ректор. Тай. Серак. Верен. Куратор, который не вписал имя. И тот, кто ушёл в снег, унеся её настоящее имя в подписи. Шестеро знали — и молчали. Не по уговору: уговора не было, никто не собирал их и не брал с них слов. Каждый решил сам, поодиночке, и молчали они вразнобой, кто как умел.

У меня никогда не было столько людей. И ведь не сговаривались — а сговор. Молчаливый, как всё лучшее в моей жизни.

В начале этой зимы она сказала себе: так воровки и кончаются. Она тогда всё поняла правильно — нюх не подвёл. Воровка кончилась. Не петлёй, не рекой, не подвалом с холодной водой — способов она знала много и все считала более вероятными. Её съели заживо: миской похлёбки, штопаной перчаткой, резолюцией из одного слова, чашкой отвара, ключом от чужого шкафа. Никто даже не заметил, как дожевал.

На месте воровки теперь жила адептка Сол, у которой завтра дорога, через три дня — зал Совета, а дальше — дела, которые она ещё никому не сдала.

Снег за стеклом укладывался в двор, как в сундук — на долгое хранение.

Ответа она не ждала. Но чашку поставила.

Сани у них украли на второй день пути.

Не в первый — в первый день, видимо, было нельзя. В первый день обоз куратора Совета выезжал из-под горы при двух гербах, при напутственной строфе каменного стража и при стольких провожающих взглядах, что красть у него было бы всё равно что красть с помоста на ярмарке. А вот на второй, на постоялом дворе с гордым именем «Тихий угол», где оба возка при гербах стояли в темноте у крыльца, а сани с довольствием — под навесом у конюшни, воровская жизнь тракта взяла своё.

Айра узнала об этом так, как узнают о любой беде в дороге: по крику. Кричали громко — с расчётом, что беда устыдится и вернёт всё на место.

— Сани! — орал во дворе старший возчик. — Сани где?!

Сани были нигде. Это она поняла ещё с лестницы, по особой пустоте в голосе. Так кричат не «куда поставили», так кричат «всё».

Двор встретил её холодом до слёз, запахом конюшни, дыма и навоза — и толпой из четырёх человек вокруг пустого места под навесом. Пустое место было красноречивое: примятый снег, клок сена, обрезанный гуж. Крайним стоял хозяин двора — в накинутом тулупе поверх исподнего, с полотенцем через плечо, забытым с вечера, — и держал оборону:

— Двор у меня честный! Пятнадцать лет двор держу — при мне гвоздя не пропадало! Это не двор. Это тракт.

— А тракт чей? — мрачно спросил старший.

— А тракт ничей. На то и тракт.

Логика была крепкая, как здешний забор, — то есть с дырой у дальнего угла, куда и уходил санный след.

Айра прошла вдоль следа, пока мужчины делили вину. Шла она скучно, руки в рукава, лицом изображая, что ей просто не стоится на месте с мороза, — а глаза работали. Глазам с утра ещё не объяснили, что их хозяйка теперь адептка. Глаза жили как жили.

След читался, как читается крупная вывеска.

Полозья ушли не на тракт — на просёлок, к лесу. Гружёные ушли: борозда глубокая, с чётким краем. Лошадь вели в поводу, и вели скверно — она дважды рыскнула, её дважды дёргали. У навеса натоптано двумя парами ног: одни сапоги с подковкой на каблуке, вторые — валенки, подшитые кожей, левый след глубже, человек припадал на правую ногу или просто нёс всё тяжёлое на левом плече. Гуж не развязали — обрезали, хотя узел был дорожный, простой, его развязал бы и ребёнок. У столба ворот — свежая щепа: зацепили полозом, вписываясь в проём, через который до них как-то проезжали все.

А у конуры, натянув цепь до звона, сидел здоровенный лохматый пёс и смотрел на всех честнейшими глазами. Перед ним лежал мосол размером с его совесть. Мосол был не отсюда: кость свежая, рубленая, с мясным краем — такими на постоялых дворах не разбрасываются.

Вот и вся стоимость твоей службы, приятель. Один мосол. Даже торговаться не пришлось.

Пёс поймал её взгляд и на всякий случай лёг на кость целиком.

Можно было нырнуть, посмотреть по-своему: глубже снега не врёт никто. Айра себе отказала — двор чужой, на крыльце куратор Совета, а нырять при зрителях значит расписаться на воротах. Работаем глазами, как до академии.

Дальше двор читался одним словом, и слово выходило обидное: любители. Она убрала его подальше: случая не будет.

На крыльце, застёгнутый на всё и невозмутимый, как утренний мороз, стоял куратор Никандр Валь-Т. След он оглядел раньше — теперь смотрел на людей, и понять по нему можно было одно: ему всё понятно. Куратор Совета. Столица — в дне дороги. Первокурсница, читающая санный след, как приказчик — накладную, была бы сейчас самой заметной вещью на этом дворе.

Айра сгорбилась, спрятала нос в воротник и вернулась к крыльцу: прогулялась, замёрзла, ничего не поняла.

Ректор вышел во двор последним — одетый, собранный, со своей всегдашней манерой поспевать к развязке и стоять так, будто именно её он и планировал. Оглядел навес. Оглядел след. Оглядел хозяина, на котором полотенце висело уже как приговор.

— Ларец на месте. Довольствие — нет. У здешних воров здоровые представления о ценностях.

— Ваша милость! — Хозяин прижал руки к груди, отчего полотенце соскользнуло, и он подхватил его на лету, как знамя. — Пятнадцать лет! Да чтоб у меня… Да у меня сроду…

— Пятнадцать лет, — подсказал ректор. — Вы говорили. Дважды.

— Это не наши! — Хозяин наконец нашёл виноватых и воспрянул. — Это, ваша милость, они. Благородные.

Пауза случилась общая. Даже пёс перестал грызть.

— Кто? — спросил ректор.

— Благородные бандиты. — Хозяин выговорил это с почтением, с каким в приличных домах поминают покойных родственников. — Они у нас по тракту с осени. Артель такая. Грабят, стало быть, богатых, чтобы потом грабить бедных.

Двор задумался.

— Чтобы — что? — уточнил Никандр вежливо.

— Ну а как же. — Хозяин поглядел на него с жалостью и взялся объяснять устройство мира. — Сперва богатых. А после уж, значит, и до бедных черёд дойдёт. Всё по порядку, всё по справедливости. Благородные ж люди.

Не смейся. Ты адептка Сол, ты едешь на суд, тебе смеяться нельзя. Улыбаться тоже. Стой скучно.

Стоять скучно было трудно. Никандр помолчал — чуть дольше, чем требовала вежливость: она почти слышала, как у него внутри это переворачивается с боку на бок.

— Стройная мысль, — признал он. — В Совете за такую формулировку платят жалованье.

— Во-от! — обрадовался хозяин. — И я говорю: люди с понятием. Абы кого они не трогают. Вон, третьего дня у мельника ничего не взяли. Побрезговали. А у вас — сани! Цельные сани! — Он повёл рукой, и гордости в этом жесте было не спрятать. — Это, стало быть, оценили. Это уважение.