Тай сидела рядом, привалившись тёплым плечом, и дремала вполглаза — осмотр, дым и отвар сделали своё. Просыпаясь, она всякий раз сообщала что-нибудь важное.

— Она говорит, у меня жар правильный, — сообщила она в первый раз. — Просто ленивый. Его будить надо. Дымом.

И уснула обратно, не дождавшись ответа.

— Она говорит, я могу зимовать без печки, — сообщила она во второй раз. — Но с печкой человечнее.

Айра слушала, кивала и смотрела на дорогу. Ей было о чём подумать, и она честно старалась думать по порядку, как учила Тилла: по порядку оно короче. По порядку выходило так: она поехала за травницей для дела — а везёт домой склянку от чужой заботы, чужое имя, отданное в хозяйство, и правду, которую добыла раньше, чем решилась о ней спросить.

И ещё одно выходило по порядку, самое трезвое. У этой работы бывает другой конец. Кого не успели спрятать — того находят. Одного найденного она видела своими глазами: он топит печи в гостевом крыле, и там, где у людей тепло, у него не греет. Тилла — это когда успели. Тот истопник — когда нет.

С непривычки богатство давило. Она проверила склянку. Проверила перо — тёплое. Проверила пучок за пазухой.

Всё было на месте. Впервые за очень долгое время — всё было на месте.

У поворота на Знаковую дорогу их пути расходились: Гурту — обратно, в округу, а к академии как раз выворачивал попутный воз с зеленью — свадебный подвоз ещё не иссяк. Гурт сговорился с его возчиком за два слова, как сдают с рук на руки ценный груз, и на прощание объявил, обращаясь к месту аккурат между Айрой и Тай:

— На гору порожняком не езжу: скучно, и Ягода осуждает. Заезжайте, девицы. Меня тут всякий знает.

— Знаем. — Айра прищурилась на дым. — Всякий знает, и никто не видел.

— Во-от, — с удовольствием согласилась пустота. — Запомнили. Стало быть, свои.

Знаковая дорога встретила их туманом и тишиной, довезла в этот раз честно, без фокусов — Зеркало показалось и пропало, башни выросли, где им положено, — и к закату второго дня их дорожной жизни впереди открылись ворота академии.

У ворот, прямо под аркой, стоял Тевр.

Стоял он как человек, который ждёт давно, по собственной воле и с плохой вестью: очень прямо, со словами, выбранными заранее. Увидев их, он не помахал — пошёл навстречу, и уже по этому всё стало ясно до того, как он открыл рот.

— Вы вовремя, — сказал Тевр. — Свадьбу перенесли.

— На когда? — спросила Айра, хотя слово «вовремя» уже всё сказало.

— Ближе. — Он произнёс это, как объявляют недостачу. — Дом Кер испросил, дом Дейн не возражал. Официально — чтобы успеть до большой воды: гости, дороги, мосты. Неофициально...

— Неофициально — кто-то торопится, — договорила за него Айра.

Тевр кивнул. Посмотрел на неё внимательно — казначейским своим глазом, который считал не хуже её собственного, — и вздохнул, скорбно, как над рассыпанным приходом:

— И мне теперь всё пересчитывать. Полная жестянка мнений «в срок» — а срок взяли и перенесли. Каждый ведь придёт и спросит, за какой срок он вносил. — Он покачал головой. — Это уже не фонд. Это тяжба.

Айра его почти не слышала. Она считала своё — дни.

Получалось — мало.

Глава 24. Ставка

Академия готовилась к гостям, как готовятся к обыску.

Айра знала эту науку с другой стороны — со стороны тех, к кому приходят. Всё ценное — с глаз. Всё стыдное — со света. Всё, что не объяснишь с первого раза, — в дальний угол, и молись, чтобы не спросили про угол. Разница была одна: у людей её прежней жизни на это уходило время между стуком в дверь и второй попыткой стука. Дом Кер дал академии три дня.

Двор она пересекала с корзиной — пустой, той самой, кухонной, что ездила с ней и Тай на полуденную сторону и вернулась худая, как после налёта. Корзину полагалось сдать Марге. Прямой дорогой Айра не пошла: прямой дороги во дворе больше не было.

Двор перекраивали. Помост, начатый ещё по старому сроку, оброс перилами и навесом. Вдоль шнуров ставили скамьи, и скамьи не сходились с колышками, о чём плотник сообщал колышкам лично. От ворот тянуло свежей стружкой — запах был белый, праздничный и здесь, среди серого камня, сидел как чужая заплата. Стучали молотки. Пила заходилась и смолкала. Подводы шли одна за другой, и всё, что округа который день везла к свадьбе, теперь торопилось успеть к свадьбе передвинутой: бочки, птица, зелень в рогожах — знакомая зелень, вчерашняя, с того самого воза, который подобрал их у поворота.

У длинного стола под галереей считали прибывшее. Считали серьёзно: щуплый первокурсник из Архива слюнил грифель третий раз над одним листком, плечистый снимал бочки с подводы так, будто подвода сопротивлялась, а Веста Ланн сверяла клетки с птицей — по голосам, потому что птица сидеть смирно отказывалась. Свадебный комитет припряг младших из Архива к переучёту прибывающего — серые мантии, знакомая тройка, — и служба у них шла истово: настоящее дело, с листками.

— Гусей семь, — диктовал щуплый. — Один лишний.

— Или один чужой, — мрачно поправлял плечистый. — Пересчитай.

— Или праздничный! — просияла Веста Ланн, у которой и недостача вышла бы подарком.

Не лишний, ребята, и не чужой. Он запасной. Гуся всегда закладывают с запасом — это вам любой торговый ряд скажет.

Мимо прошёл Тевр — с жестянкой под локтем, и нёс он её так, как носят не жестянку, а судебное дело.

— Пересчитываю, — поделился он с Айрой на ходу, скорбно, вместо приветствия. — Мнения о сроке принимались под старый срок. Открываю приём заново, по новому сроку. Это уже не тяжба. Это пересуд.

И проследовал дальше — прямой, торжественный, навстречу пересуду.

День у всех выдался считальный.

Свою арифметику Айра носила при себе и никому не показывала. Дни. Их было мало ещё вчера, у ворот, когда Тевр сказал своё «ближе», — а сегодня, при скамьях и навесах, мало стало видно невооружённым глазом. Сроки в этой академии всегда были казённой выдумкой, о которой можно спорить. Этот срок строился во дворе из досок, в полный рост.

У крыльца учебного корпуса её арифметике представили встречную.

Альена Кер стояла с раскрытой папкой — в сером, при своих людях в тёмно-зелёном, — а напротив неё, на ступень выше, — Виерна. По расположению фигур всё было ясно ещё до слов: одна пришла взять, вторая заняла место, где не отдают.

— ...большой зал Клинка, — перечисляла Альена, не торопясь, — на три дня. Под размещение прибывающих. Я полагаю, учебная часть найдёт возможность.

— Учебная часть нашла расписание. — Виерна не взяла паузы вовсе. — В зале Клинка — годовые испытания. Они кончатся, когда кончатся.

— Испытания можно перенести.

— Можно. — Виерна наклонила голову на ширину вежливости. — В этой академии, я слышала, теперь всё можно перенести. Начали со свадьбы — не с расписания. Вот пусть свадьба и подвинется ещё раз, если ей тесно.

Пауза у Альены Кер была её собственная — длинная, выдержанная нарочно, — и Айра знала ей цену лучше многих. На этот раз пауза не помогла: Виерна ждать умела дольше, у неё это было написано в должности.

— Я доложу управляющему обрядом.

— Доложите расписанию. — И Виерна ушла первой.

Запишем. Дом взял двор, кухню в осаде держит, а на расписании — зубы обломал. Второй раз при мне. Есть, выходит, в этом мире вещи потвёрже родового слова: расписание Виерны.

Корзину она сдала с чёрного хода, в общий гул кухни, — и уже на выходе её настигла Марга. Не окриком — половником, положенным поперёк двери.

— Худющая. — Марга смотрела мимо, в котёл, и говорила котлу. — Вечером не наедайся.

— Это как?

— Как хочешь. — Половник снялся с двери. — Сказано — не наедайся. Понадобишься.

Спрашивать «зачем» на этой кухне было так же полезно, как спрашивать у теста, куда оно поднимается. Айра кивнула и вышла. День покатился дальше — считальный, стучащий, в стружке и гусях, — и до самой темноты никто ей так и не объяснил, для чего ходить голодной.