Спасибо, Ренн. Пусть на том свете тебя греет мысль, что ты помог одной невинной душе.

Невинной. Ха.

Просто помог душе. Думаю, это тебе в любом случае зачтётся.

По уму — снести бы Знак скупщику, из тех, что берут и не спрашивают, бумаги пустить в печь, а Ренна оставить крысам — и забыть. Знак ушёл бы за хорошие деньги. Спокойный, короткий, понятный барыш.

Только по уму хорошо живётся тем, кому не грозит зимовать на улице.

А Айра знала, что такое здешняя зима, — не из чужих рассказов. Пережила не одну и не загадывала пережить все. Крыша над красильней тёплая, пока топят чаны. В первые же морозы топить перестанут, щёлок схватится коркой, и тёплая жесть станет просто жестью. А дальше — как повезёт. Может, удастся найти тёплое место, а может, присядет передохнуть рядом с почившим Ренном Солом — если от него к тому времени что-нибудь останется.

Значит — Архонтия.

Про неё внизу рассказывали охотно, даром и с чужих слов — то есть особенно надёжно. Рассказывали так.

Самым ценным в этом мире были не горячие лепёшки с лотка, не мамин поцелуй на ночь (говорят, помогает — проверить не довелось) и даже не гора золота с неба, о которой мечтали все, забывая, что падать она будет именно на тебя. Нет. Самым ценным была даже не магия. Самым ценным были те, кто умел ею управлять.

А магов миру давала Архонтия. Величайшая из величайших, закрытейшая из закрытых. Академии, положим, имелись на свете и кроме неё — только говорить об этом вслух было не принято: что взять с бездарей.

Попасть туда, если верить рыночным знатокам, мог всякий, у кого есть удача, талант, упорство и богатые родители. По наблюдениям Айры, из всего списка работало только последнее. Ну и сущая мелочь: особая кровь. Магом не становятся — магом рождаются. Простым смертным полагалось растить репу, пить кислое вино и завидовать. Правда, маги испокон веку слыли народом любвеобильным и в связях неразборчивым, так что — если верить всё тем же знатокам — добрая половина простых смертных таскала в жилах какую-никакую каплю магической крови. Толку от капли не было никакого: капля Знака не давала.

А у Айры Знак теперь был.

Она снова оглядела бумаги. Академия. Стены в три её роста. Еда каждый день, по часам, что бы там ни клали в миску. Постель. Крыша, которую не надо делить с сычами.

За: сытно, тепло, ветер остаётся снаружи.

Против: казённый дом, весь в страже и правилах, куда я заявлюсь незваной — под чужим именем, с чужим Знаком, который выдаст меня на первом же пороге. Если там умеют проверять. А там наверняка умеют. И скорее всего, пустят меня на какие-нибудь ужасные магические опыты.

Список «против» выходил длиннее и красочнее. Список «за» — теплее.

Да и с другой стороны — может, и не такие уж страшные эти опыты.

Айра выпрямила спину. Свела лопатки, подняла подбородок, чинно сложила руки на коленях — так их держала та барышня с сундуками, которую она однажды битый час пасла на площади (сундуки оказались пустыми, барышня — тоже). Попробовала кивнуть со значением. Попробовала подняться и присесть — как приседают, здороваясь с важными господами.

Вышло что-то среднее между поклоном и попыткой незаметно поднять с земли монету.

— Сойдёт, — сообщила она торчащей по соседству трубе. — Я из провинции.

Труба смолчала. Одобрительно, как понадеялась Айра. Или же щадя её гордость.

Средний дом Сол, столица, семья на выезде. Родителей не помню...

Стоп. «Не помню» — это её, не Ренна. У Ренна Сола семья на выезде — вот пусть там и остаётся. На таком и сыплются — не на страже, не на проверках.

Семья на выезде — оттуда и манеры. Наставника не держали, любимой книги нет. Обычная, скучная, серая. На таких внимания не обращают.

Одна легенда. Простая и скучная. Врать вообще надо скучно — скучному верят. Начни выдумывать братьев, сестёр и женихов — обязательно запутаешься и погоришь.

Айра повертела Знак в пальцах и продела голову в цепочку — примерить, каково оно, носить на шее чужое имя.

Тёплый металл лёг на грудь.

Потом обдал холодом — вдруг, без всякой причины, точно из темноты кто-то дохнул на него стужей.

И снова потеплел, как ни в чём не бывало.

Айра прислушалась — к жетону, к себе, к крыше под собой. Ничего.

— Мы это уже проходили, — напомнила она Знаку. — Не кусайся.

Дым, звёзды сквозь марево, собачий лай где-то у реки. Внизу дотлевали последние окна. Завтра, подумала Айра, в городе станет одной воровкой меньше. Послезавтра — если чаша её не выплюнет — одной адепткой больше. И город этого даже не заметит.

Она сунула цепочку под ворот.

Знак жёг кожу под рубашкой — чужой.

Глава 2. Ворота

Из города Айра вышла затемно — не из усердия, а из бережливости: за место в карете до академии просили серебро, а на своих двоих выходило совершенно бесплатно. Вчерашний день сожрал последние медяки. Один ушёл банщице — та поначалу косилась так, будто Айра пришла красть мыло, и оттаяла только к концу, когда мыло пережило купание. Зря: на выходе Айра его всё-таки украла. Второй достался старьёвщику за рубаху, почти новую и почти её размера. О том, каким путём рубаха попала к старьёвщику — уж не с чьей ли верёвки, — Айра решила не думать. Она теперь человек приличный. Со вчерашнего дня.

Так что шагала она налегке: сумка за плечом, чужие бумаги за пазухой, чужой Знак на шее — и ни монеты за душой. Говорят, легко идётся, когда нечего терять. Врут. Идётся как всегда, просто есть хочется.

Знаковая дорога началась за последним постоялым двором — узкая, мощённая чёрным камнем, и камень этот был странный: ни травинки в стыках, ни лужи в выбоине, ни навоза, хотя кареты тут катили каждый день. Дорога, по которой ходят одни носители Знака, блюла себя сама. А может, просто брезговала. По обе стороны стоял туман, плотный, слоистый, и пахло от него не сыростью, как положено порядочному туману, а горячим железом — кузней, хотя никакой кузни вокруг не было. Айра честно попыталась подобрать этому объяснение попроще колдовства. Не подобрала и бросила. Дорога и дорога. Туман и туман. Знак у неё есть — значит, ей тут идти можно.

Знак, кстати, с первым же шагом по чёрному камню потеплел — самую малость, аккурат чтобы не пропустить. Как рука на плечо: не грозя, но и не отпуская.

Иду, иду, — согласилась Айра. — Ты сам меня не выдай, главное.

Одной она пробыла недолго. Сзади нагнал скрип, мерный и основательный, и с ней поравнялась телега, гружённая мешками и бочками по самые борта, — поклажа кухонная, не пассажирская. Правил ею возчик, немолодой, в войлочной шапке, и глядел он на пешую девицу без удивления: видал и не такое.

— В академию? — спросил он, не придерживая лошадь.

— Туда.

— Ну, тогда нам по пути. — Он подумал и уточнил: — Только ты рядом иди и не отставай. Дорога тут чудная. Зазеваешься — и она тебя обратно в город приведёт. Ну или ещё куда похуже.

Отметив про себя, что даже первые шаги в академию сопряжены с какими-то идиотскими испытаниями, она поблагодарила старика и просто пошла вровень с телегой. Копыта по чёрному камню стучали странно: глухо, без цокота, будто кто-то бил кулаком в подушку. Лошадь, заметила она, держалась самой середины дороги и на туман по сторонам косила таким взглядом, каким сама Айра косилась на городскую стражу.

— А чего лошадь-то у тебя?.. — начала она.

— А ты подойди к краю, постой, — предложил возчик. — Сразу поймёшь, чего.

Айра к краю подходить не стала. Просто посмотрела в туман, который стал ещё тяжелее и гуще. И на секунду, всего на одно мгновенье, она почувствовала, что туман смотрит на неё в ответ. Точнее, нет. Не смотрит. Нагло вылупился, как голодный на свежую булку. Брр...

— Кучера, вон, на этой дороге не ночуют, — сообщил возчик, глядя перед собой. Люди его лет делятся мудростью охотно — особенно когда их не спрашивают. — Хоть ты им плати, хоть палками бей. Довёз, развернулся — и ходу. И птица здесь поперёк не летает, только вдоль. Умная потому что птица.