А толкается у нас, между прочим, тоже осень. Просто из-под земли.

К доске объявлений она свернула нарочно — не по привычке, а по делу.

Дело было воровское, самое обычное: выбрать день.

Она стояла перед столбцом и читала его так, как читала когда-то расписание ночных сторожей на складах Нижнего города: не что написано, а где дырка. Дырка есть всегда. В любом расписании, составленном человеком, найдётся день, когда одни уже прошли, другие ещё не пришли, а тот, кто смотрит, смотрит в другую сторону.

Столбец шёл сверху вниз. Дома — прошли. Службы — прошли. Персонал — прошёл. Дальше открывалась полоса, ради которой она сюда и шла: дни старших курсов, дни младших, а в самом низу, отдельной строкой, — Тень со своим днём.

В дни старших и младших Архе будет при машине. Занят и сужен — она видела это своими глазами: чужой шёпот в другом конце зала он ловит, а того, кто лезет ему под руку, попросту не замечает. Академия будет стоять в очереди и шуметь. А шуметь очередь умеет. Лучшего дня, чтобы вынести из-под академии поющую вещь, не придумал бы никто.

Айра почувствовала знакомое — то, что приходило к ней перед хорошей работой: лёгкость в руках и полное спокойствие в голове.

Продержалось оно до второго листа.

Второй лист висел рядом, пришпиленный ниже, и был новый: свежий, без пыли. Сверху стояло — «В помощь сверке, от академии».

Она прочла его дважды, потому что с первого раза не поверила.

У переписи не хватало рук. Об этом говорили с самого начала: считать академию четырьмя парами рук нельзя, а везти людей из столицы дорого. Академия дала своих. В первый раз это было подарком. Наряд был законный, с ведома всех: ходили тогда вниз и наверх, и никто не спрашивал зачем.

Теперь академия давала своих на все дни.

Список был короткий и очень знакомый. Вся Тень поимённо — адептка Ир, адепт Юст, адепт Тевр, адептка Ним и, последней строкой, адептка Сол. Плюс адепт Верен, от Архива. Со смотрительницей никто и не спорил: должность у неё была как раз про такие поручения.

Против дней старших. Против дней младших. Против всей полосы, до самого низа.

А в самом низу отдельной строкой стоял день Тени — единственный день, когда они не при машине.

Потому что в этот день они перед ней.

Айра стояла у доски и перебирала варианты — как связку у чужой двери. Знала уже, что ни один не подойдёт, а перебирала до последнего: бросать связку рано — примета плохая.

Уйти из наряда. Нельзя: наряд от академии, отказ виден, а на них и без того смотрят.

Заболеть всем разом. Разумно, но оставим на крайний случай.

Работать при машине днём, а под землю лезть ночью. Ночью внизу их услышит вся здешняя тишина — сегодня они это выяснили руками.

Пойти теми, кого в списке нет. Тай — Клинок, её в наряд не звали, Серака тоже: двое. И тут вставала та самая фраза, сказанная ректором ещё в конце лета. Правдой она с тех пор быть не перестала: одним не унести. Даже вдвоём.

Ни один ключ не подошёл.

Сделано было хорошо. Настолько хорошо, что в ней шевельнулось уважение. А чувство это в её жизни всегда было опасным: уважать чужую работу приятно — пока не поймёшь, что работа-то про тебя.

Он их не искал. Он не ставил ловушки. Он разложил свою сверку по дням, взял у академии руки, потому что рук не хватало, и поставил всех, кого дали, туда, где они нужны. Разумно, бережливо, без единой лишней мысли.

И в этом расписании — аккуратном, законном и до отвращения справедливом — не нашлось ни одного дня, когда все четверо свободны, а академия занята.

Ни одного.

Вот, значит, как это выглядит, любезный Архе. Ты даже не заметил, что запер дверь. Ты просто расставил стулья, а мне теперь негде стоять.

За спиной укладывалась спать академия — окно за окном, по-осеннему рано. У ворот в фонаре догорал её вчерашний огарок, и Стихоплёт над ним молчал.

Айра перечитала оба листа ещё раз, сверху вниз, старательно. Знала их уже наизусть — и всё равно читала, в надежде, что за это время в тексте что-нибудь переменится.

Ничего не переменилось.

И тогда, стоя перед доской, на которой чужая учёная рука разложила её жизнь по дням, она поняла одну простую вещь. Воры её выучки понимают такое быстрее честных людей.

Дырки в расписании не оказалось.

Значит, дырку надо сделать.

— Ладно, — сообщила она столбцу буднично, как говорят чужому замку, не поддавшемуся с первого раза. — Ты у меня не первый.

Столбец висел. Столбец был казённый, свежий и совершенно уверенный в себе.

Окна нет. Прекрасно. Значит, прорубим.

Глава 21. Наживка

Наутро Тень поставили при машине.

Три недели они от этой переписи прятались. Перепрятывали, разносили по людям, учились ходить так, чтобы не попасть ни в одну строку. А теперь стояли при ней в наряде, с тетрадками и скучными лицами, и следили, чтобы перепись шла ладно. Высшая справедливость, надо думать. Айра решила её не разглядывать: у справедливости, если на неё долго смотреть, портится характер.

Расставил их Юст — сам, никто не просил, — и расставил по уставу, которого никто, кроме него, не читал. Себя он поставил у дверей зала, с тетрадкой, вести очередь. Верена — к столику писаря, при списках, и Верен сидел там именинником. Ним — на малую лестницу, где очередь поворачивала и где, по мнению Ним, её и следовало проверять. Кейру — к верёвке у горловины, откуда до стоек было рукой подать и где, по всему, полагалось быть страшнее всего. Кейра встала туда, как под навес от дождя: не потому, что там сухо, а потому, что там никто не стоит. Тевра Юст отправил во двор, в самый хвост, «чтобы хвост стоял», — и хвост с этой минуты стоял, а как именно, Айра узнала позже.

Себе она места не спрашивала. Своё место в этом зале у неё завелось с лета — узкая служебная дверца за колоннами, у которой положено стоять и не пускать посторонних. Посторонние сюда по-прежнему не совались. Она стала к створке, сделала лицо — то самое, скучное, за год не испортившееся, — и занялась делом, которого ей в наряде никто не поручал: смотрела.

Не на стойки. На стойки она насмотрелась ещё в первый день: две пологие дуги от дверей к возвышению, тёмное дерево в тусклых синих жилах, горловина между ними. С тех пор в них ничего не переменилось. Разве что жилы дышали теперь спокойнее — как зверь, которого перестали дёргать. Она смотрела на человека у первой стойки.

Списки принесли из учебной части — и принесла их, разумеется, Адалис Кер: никто другой не сумел бы внести в зал стопку бумаги так, чтобы бумага сделалась честью для зала. Она отдала её писарю, шепнула Верену что-то короткое, от чего тот порозовел, — и пошла обратно вдоль колонн, мимо служебной дверцы. Спешить ей было некуда, и она не спешила.

— Адептка Сол.

— Госпожа Кер.

Адалис оглянулась — на дуги, на писаря, на длинную очередь, которую горловина глотала по одному. Заметила негромко — голоса, впрочем, не понизила: понижать его ей не приходилось отродясь.

— Быстро у вас. В столице так считали только при господине Дейрусе. При нём всё шло быстрее.

И ушла — с тем своим наклоном головы, что на полпути между кивком и ничем.

Имя Айра знала. Знала не головой: пальцы на створке остыли раньше, чем она успела что-нибудь подумать. Стыли они у неё всегда не ко времени. Первую свою осень здесь она помнила очень хорошо — вплоть до коротких свечей в одной комнате с пустым столом. Но помнить имя и знать, куда его деть, — вещи разные. Деть было некуда. Она убрала его в тот угол головы, где с лета копилось всё непонятное. Рядом с другим именем этой осени, таким же коротким и чужим. И притворила за ними дверцу — не служебную, свою.

Старшие шли с утра. Архив коротал очередь, как умел только Архив: читал стоя, перелистывая одной рукой. По галерее вниз тянулся долгий шелест — будто стая никак не решит, лететь ей или погодить. К полудню у Архива родилась примета: в горловину нельзя с книгой, книга считается отдельно. Книги стали складывать перед верёвкой на подоконник, и к обеду стопка выросла в Архив поменьше. Клинок читать, конечно, умел, но не любил. И коротал по-своему: спал стоя, привалившись к стене. Просыпался по одному, когда очередь двигалась, — толчком от соседа, как ведро по цепочке.