Отжать. Провести.

Полка, на которую она две недели складывала всё странное, — «не такой уж он и заметный», «не до котов», «не заметил и не заметил» — крякнула и сложилась. Всё, что на ней лежало, поехало вниз и собралось в одну простую, гладкую, невозможную вещь.

Его не видит никто.

Совсем никто. Ни ректор, ни Тевр, ни сторожа, ни полная столовая народу. Только она. Она — и вот эта пегая кошка на подоконнике, у которой от сегодняшнего сватовства до сих пор дрожит хвост.

Айра выпрямилась над ведром. Посмотрела на Дисциплину. Дисциплина посмотрела на неё — одним глазом, жёлтым и всё ещё сердитым, — и в этом взгляде Айра впервые прочла что-то родственное. Из всей академии их было двое. Двое, которые видели, — и обе не могли об этом никому рассказать: одна потому, что кошка, другая потому, что не поверят. Или поверят — и вот это будет гораздо хуже.

— Нас двое, — вполголоса поделилась Айра. — Поздравляю. Худший заговор в истории.

Кошка отвернулась и стала вылизывать плечо. Заговор её не впечатлил.

Кот лежал на кровати. Разумеется. Где ему ещё быть после трудового дня: сватался, громил приёмную, уходил в окно по частям, шёл по карнизам, невидимый, по своим невидимым делам, — и вот теперь спал, заняв постель целиком, по-хозяйски, и одеяло под ним было уже в чёрном линялом ворсе.

Айра затворила дверь и постояла, глядя на него.

Огромный. Тёплый. Настоящий — вот шерсть на одеяле, вот вмятина в тюфяке, вот драное ухо. И не существующий ни для кого на свете, кроме неё.

По уму — по всему её уличному уму — полагалось испугаться. Зверь без имени и без объяснения, которого не видит никто, спит на твоей постели и знает про тебя всё, включая то, что ты рассказываешь ему вслух по ночам. На улице от такого уходят не оглядываясь и меняют квартал.

Айра опустилась на край кровати. Кот приоткрыл глаза и подвинул хвост на палец. Неслыханная уступка.

— Тебя никто не видит, — сказала она ему. Вслух. Слова, которые она весь вечер не выпускала, вышли и встали посреди комнаты. — Никто. Я проверяла целую неделю, просто не знала, что проверяю.

Кот смотрел на неё латунными глазами. Не отпирался.

— Это многое объясняет. И ничего не оправдывает. Погром запишут на меня. Журнал утонул. Кошку ты перепугал до седой шерсти. Я ректору, между прочим, сказала чистую правду — мне ответили, что котов в Архонтии не числится. И довольствие Тай теперь поедет через стол человека, который читал про «стою двоих» с таким лицом, будто подписывал мне приговор. Всё за один вечер. Поздравляю. Даже я так не умею.

Кот зевнул — розово, безмятежно, во всю пасть — и завёл своё урчание, глухое, мерное, от которого комната привычно делалась обжитой.

Она не спросила, что он такое. На улице не спрашивают, что ты такое, — спрашивают, чей ты. А он был ничей. Ничей, невидимый и наглый — из всех рекомендаций у него имелись только съеденный хлеб да разгромленная приёмная.

Ничей. Как я.

— Ладно, — Айра стала стягивать сапоги. — Живи. Только с кошкой это твоё... сватовство... — она поискала слово и махнула рукой, — учись хотя бы не ронять чернила. В нашем деле это первое правило: работаешь в чужом доме — не оставляй следов.

Кот урчал.

Она задула свечу и улеглась на отведённую ей треть. В темноте, невидимый теперь уже на совершенно законных основаниях, кот урчал, как далёкая телега, и под этот звук утренняя мысль наконец догнала её и улеглась рядом: у него есть дела. У кота, которого не существует, есть в академии дела, любовь и враги.

Надо только проследить, чтобы его дела не стали моими.

Мысль была правильная, взрослая, по всем заповедям улицы.

Она уснула раньше, чем успела в неё поверить.

Глава 13. Сундук

Резолюция пришла к завтраку.

Тай внесла её в столовую над головой, как знамя, — серый лист с косой строкой поперёк угла, — и по дороге к столу Тени успела дважды объявить, что справедливость существует. Один раз — старшим Клинка, второй — раздатчице.

— Удовлетворить! — Она шлёпнула лист на стол перед Айрой и села, сияя. — Вот. Первое же слово. Читай вслух, я хочу слышать это голосом.

Айра отставила миску и прочла. Почерк она узнала раньше слов — узкий, прямой, скорый: этой рукой ей уже переворачивали сутки и подсказывали, с какой половины читать устав.

— «Удовлетворить. Довольствие адептки Ру — по оценке наставника: в дни, когда оценка „стоит двоих" подтверждена занятием, — в двойном размере. И. Дейн».

— Двойном! — Тай выхватила лист обратно и прижала к груди. — Я законно ем за двоих. Это теперь документ. Я повешу его над кроватью.

— Ты дочитай.

— Я дочитала. Удовлетворить, двойное, печать.

— «В дни, когда оценка подтверждена занятием», — повторила Айра. — Подтверждает — Брек. Каждый день. Заново.

Тай моргнула. Перечитала. Шевеля губами, прошла условие второй раз, как проходят брод, — и Айра приготовилась утешать.

Зря готовилась.

— Так это же честно! — Тай просияла ещё шире прежнего. — Я и стою двоих! Каждый день! Сегодня же подтвержу. Нет. Сегодня я буду стоить троих — про запас, вдруг завтра занятий нет.

Она уже ела — торопливо, по-походному, как едят перед выступлением. Айра смотрела на неё поверх стынущего завтрака и переворачивала в голове казённый лист, как переворачивают монету, проверяя чекан.

Он не отказал. Он опять не отказал. Он взял прошение о добавке — и одним росчерком превратил его в упряжь: теперь самая громкая адептка курса будет рвать жилы на каждом плацу, добровольно, с песней, за вторую миску не самой дорогой еды. Наставнику — лучший боец. Кухне — расход по факту подвига. Тай — счастье.

Я ещё ни разу не видела, чтобы этот человек что-нибудь запретил. Если однажды запретит — я, пожалуй, хочу быть в этот день в другой академии.

— А ты чего кислая? — Тай подняла глаза от миски. — Это же победа. Наша. Ты писала, я стоила.

— Я не кислая. Я считаю.

— Что считаешь?

— Новую цену добавки.

— Двоих, — гордо сообщила Тай, не дослушав, и понесла поднос на выход — стоить.

После обеда подвал впустил шестёрку в свой всегдашний полумрак. Виерна ждала на месте.

На столе перед ней стояли семь предметов, выстроенных в ряд, как задержанные: кружка, свеча, ключ, яблоко, нож, клубок бечёвки и медная пуговица.

— Вторая наука, — сказала Виерна вместо приветствия. — Морок. Кто-то зовёт её красивым словом «иллюзии». Слово можете забыть: красивое имя носят вещи, которым нечем больше заняться. Морок — это ложь, сплетённая руками. Первая наука учила вас не оставлять следов. Вторая научит видеть, где наследили другие.

Она повела ладонью вдоль ряда — буднично, как протирают полку.

— Один из этих предметов не существует. Я сплела его утром. Времени вам — час. Смотреть — сколько угодно, откуда угодно. Руки уберите: морок, который дают щупать, вам в жизни не встретится. Встретится тот, что в чужой руке, на чужом прилавке, при чужих свидетелях. Найдите.

И всё. Ни с чего начинать, ни как искать. Шестёрка подалась вперёд — осторожно, глазами.

Айра посмотрела на ряд — и увидела.

Сразу. Без усилия, без прищура — так видят дырку на чулке. Шесть предметов были вещами: стояли, лежали, отбрасывали положенные им тени. Седьмое — яблоко — было штопкой. Красивой, тонкой, почти безупречной: бок круглился и глянцевито ловил лампу. Но у черенка, где у яблок хвостик, у этого сходились нити. Тонкие, светлые, тесно уложенные — стежок к стежку, как на хорошей заплате, — и сквозь красную кожуру, если знать, куда смотреть, проступала столешница. Старое дерево. Чужая царапина.

Яблоко было сшито из света, и Айра видела шов.

Она стала считать — не зачем-нибудь, по привычке, дешевле которой у неё не водилось, — и на счёте двадцать отвела глаза. Медленно, со скукой, через соседние предметы — так отводят взгляд от чужого кошелька. Правило она принесла ещё с рынка, а Архонтия его только подтвердила: не отвечают первыми даже те, кто знает. Особенно те, кто знает.