За стеклом ближнего окна, в трёх шагах, стоял ректор.

Не в кабинете, не у себя — здесь, в неосвещённой галерее, плечом к косяку, руки скрещены, лицом к озеру. Без мантии он был уже и моложе, и стоял так, как стоят давно: ночь лежала вокруг него обжитая, как её крыша — вокруг неё. Он смотрел на чёрную воду, в которой не отражалось ничего, и не видел Айры, распластанной по простенку рядом с его окном.

Можно было уйти. По карнизу, вверх, вниз, куда угодно, — она умела уходить, это было первое, чему учит улица.

Айра протянула руку и постучала в стекло.

Он повернул голову — не вздрогнув, не отшатнувшись, именно с той скоростью, с какой поворачиваются на давно ожидаемый стук. Секунду они смотрели друг на друга через стекло: студентка на карнизе, ректор в тёмной галерее. Потом он отвёл щеколду и открыл раму.

— Карниз узкий, — сказал он.

— Я считала.

— Не сомневаюсь.

Ветер с озера прошёл между ними и ушёл в галерею. Ректор не спросил, что она здесь делает. Не позвал стражу, не открыл рта для выговора — стоял и ждал, и от этого ожидания было труднее, чем от любого допроса.

— Вы знаете, зачем Дейрус здесь, — сказала Айра.

— Знаю.

— И что вы с этим делаете?

— То, что могу.

Оно было сказано без веса, буднично, как говорят «тепло» или «среда». Айра держала его лицо глазами и искала в нём хоть что-нибудь — щель, шов, подвал, — и не находила, и от этого злилась, и злость была кстати: она грела.

— А если «что можете» не хватит?

— Тогда узнаете первой.

Первой. Не «первым делом». Не «сразу». Первой — из всех.

Он смотрел на неё, не отводя глаз, и в темноте нельзя было понять, что в них, — да и при свете, положим, было нельзя. Три недели под этим взглядом она жила, спала меньше пяти часов и демонстрировала посредственность. Техника сокрытия — отличная. У обоих, господин ректор. У обоих.

— Идите спать, адептка, — сказал он наконец. — Внизу холодно, наверху ветер. И держитесь дальше от куратора. Это не совет.

— Вы мне не указывайте.

Оно вылетело раньше, чем она успела его поймать, — дерзкое, глупое, уличное, поперёк всех её правил про пресность и скучные лица. Сказалось — и повисло между ними над тёмным двором.

У него дрогнули губы.

Один раз, на волос, в самом уголке — не улыбка, а место, где она могла бы быть, — и тут же встали обратно, и лицо снова было ректорское, ночное, закрытое на все запоры.

— Спокойной ночи, адептка Сол, — сказал ректор и притворил раму.

Щеколда легла беззвучно. Тёмный силуэт за стеклом постоял ещё мгновение — и ушёл в глубину галереи, туда, где не было ни свечи, ни отражения.

Айра осталась на карнизе, на ветру, одна.

«Спокойной ночи». Мне. На карнизе его академии. В третьем часу.

Обратно она шла длинным путём, через два ската и водосток, и дважды проверилась на крыше — по всей науке, с остановкой, с обратным углом. Чисто. За ней не шёл никто, кроме ветра.

Она съехала к своему окну, перевалилась через подоконник, задвинула раму и села на пол, привалившись спиной к стене. Кот поднял голову с её подушки.

Сердце колотилось.

Это от слежки. Определённо от слежки.

Глава 18. Канареечная ловушка

Утром кухня перешла к военным действиям.

Айра поняла это от дверей столовой: у раздачи высилась Марга, а перед Маргой на прилавке стояла мышеловка. Та самая, размером с табуретку, с пружиной, которую взводили двое взрослых мужчин. Мышеловка была взведённая, пустая — и не совсем пустая: внутри, под самой пружиной, сидел нтар и доедал приманку. Сало он держал обеими лапками, ел вдумчиво, не спеша, и на Маргу поглядывал с благодарностью постояльца, которому наконец-то стали накрывать по часам.

— Вот! — Марга предъявила это хозяйство поварихе и всему залу разом. — Полюбуйтесь! Грудинка с ледника ушла! Целая! С полки под замком! А этот — этот сидит в ловушке и жрёт мою приманку! В ловушке! Жрёт! Приманку!

— Так поймался же, — миролюбиво заметила повариха.

— Он не поймался! Он поселился!

Нтар дожевал, вытер лапки о собственное пузо и поглядел на Маргу снизу вверх: нельзя ли ещё. Пружина над ним стояла на боевом взводе и не производила на него ни малейшего впечатления: то ли был мал для неё, то ли просто верил в людей.

Грудинка с полки под замком. Знаю я одного любителя полок под замком. Этот жилец столько не съест и за год — у него всё нутро с напёрсток.

Айра взяла свою пшёнку с тыквой и села к Тай, которая наблюдала за военным советом с искренним удовольствием и двумя мисками.

— Она вчера караул хотела ставить, — сообщила Тай вполголоса, по её меркам. — Из штрафников. Ночной. Повариха отговорила: сказала, у штрафников самих ноги к леднику ведут. Слушай, а может, это правда мыши? Ну, особенные какие-нибудь. Академические. Тут же всё особенное.

— Может, — согласилась Айра.

Пшёнка была горячая, рыжая от тыквы, и пар от неё шёл щедрый, утренний. Зал вокруг гудел вполсилы, тише, чем неделю назад: инспекция въелась в академию, как дым в занавески.

Шестой день гостит. Дорогой гость — это который на третий день пахнет, а к шестому по нему уже часы сверяют.

— Кстати, — Тай понизила голос до почти человеческого. — Сегодня?

— Сегодня.

— После полуночи?

— После полуночи.

— Я приду по-пластунски.

— Приди пешком.

— С вами войны не выиграть, — вздохнула Тай и утешилась второй миской.

Два дня, что прошли с её прогулки по карнизу, Серак готовил сбор — основательно, как всё, что он делал: расписание патрулей, вопрос каждому, час и место. Торопить его никто не пробовал: человек точил план, как железку, — пока не перестанет цеплять палец.

Мастерская к полуночи прогрелась от горелки, и чайник у Серака поспел к приходу последней — Айра нарочно пришла четвёртой: посмотреть с хвоста, не ведёт ли кто кого. Не вёл никто. Патрули ходили по расписанию, расписание Серак выдал ещё вчера, и весь заговор входил в подвал по одному, с промежутками, как учили.

Кружки уже стояли по чинам: Тай досталась самая большая, под обе ладони. Верен сидел над чистым листом, придавленным по углам гайками, и ждал с пером наготове. Заголовок в тетради у его локтя был уже выведен — Айра прочла, не целясь: «Собрание по вопросам чая. Лист четвёртый».

У заговора появилась нумерация. Ещё листа три — и заведём переплёт.

— По делу, — начал Серак, разлив чай. — Сначала — что дала приёмная.

Все посмотрели на Айру. Она отпила — чай был травяной, горячий, тот же, что в прошлый раз: у Серака и заварка шла по протоколу, — и выложила то, что несла три дня. Ту часть, которой могла поделиться.

— Переписки куратора в кабинете нет. Ни писем, ни копий, ни черновиков. Стол ректора — хозяйство, приказы, печати. Всё.

А ещё он всё про меня знает. Но это так, мелочи.

— Так не бывает, — усомнился Верен. — Исходящее идёт через канцелярию, копии...

— У него своё перо, — напомнила Айра. — Помнишь лист о представлении? Круглый почерк, с завитком. Своё перо, свой сургуч и, надо думать, свои писари. Его бумаги в наши книги не заходят. Пишет у себя в покоях, хранит у себя в покоях, отправит своим курьером.

— В среду ушёл обоз, — Верен убавил голос, как убавляют лампу. — С обозом — почтовый короб куратора. Кожаный, с пломбой Совета. Я видел ведомость погрузки: «место багажное, одно». Что внутри — знает один куратор.

Стало слышно горелку. Тай поставила кружку.

— То есть всё? Уехало?

— Что-то уехало, — отозвался Серак. — Что — мы не узнали. Это первая новость. Теперь вторая. Он остался. Сидит, ходит по занятиям, улыбается. Значит, не закончил. Значит, будет собирать дальше — и посылать дальше. А собирает он не сам.

— Глаза, — кивнула Тай. Слово из прошлого собрания она держала наготове.

— Глаза остались здесь. — Серак поставил свою кружку рядом с её кружкой. — Хозяин может слать короба хоть каждую среду. Глаза — местные, живут с нами, смотрят каждый день. Найдём их — будем видеть, что он видит. И решать, что ему видеть дальше.