Куратор Дейрус сел в свою карету и закрыл дверцу. Карета не тронулась.

Вечером в столовой было холодно.

Не так, чтобы очень: печи топили вполовину, и пар изо рта был виден, если приглядеться. Вполовину велел Скарб, а со Скарбом в счёте не спорят. Дров хватало на зиму, если зима короткая, а эта, судя по всему, собиралась быть как все, и обоза с дровами при закрытых воротах ждать было неоткуда.

Расписание на столбе у Корпуса Виерна перевесила ещё до темноты. То же самое, только имена уехавших были вычеркнуты, аккуратно, одной чертой каждое, а внизу её рукой стояло: «до оттепели». Сессия на месте, занятия по расписанию, а ворота в расписании как не значились, так и не значатся.

Марга стояла у раздачи над стопкой чистых мисок. Стопка была высокая: миски она с утра выставила на всех, как каждый день, а за супом сегодня подошла половина. Лишние она убирала на полку, по одной, и на столовую не глядела. Ним сидела рядом с Айрой, за столом Тени, со связкой ложек на коленях и считала их губами, ложку на голос Архива, как всякий вечер: восемьдесят одна. У Ним сегодня сошлось всё до последней ложки: Архив остался целиком. Остальную столовую Ним не считала, и Айра её понимала: там недоставало половины, а считать, чего недостаёт, обидно.

Отт пришёл со списком в свой час, занял место у стола Архива и набрал воздуха.

— Не читайте, — попросила Айра.

— Перекличка, адептка. По списку.

— По списку сегодня читали весь день. У ворот. — Она кивнула на окно, за которым была дорога, а на дороге всё ещё стояла одна карета. — Читали и вычёркивали. Хватит на сегодня бумаги. Я назову всех по памяти, кто здесь, тот отзовётся, а вы отметите.

Отт подумал. В списке не было сказано, кто называет имена, а отмечать он мог и за ней. Он опустил лист и вынул карандаш. Ним, не глядя, вытащила из связки ложку и подала Айре: стучать. Ложкой в этой столовой считали с осени, так завела Ним: у кого ложка в руке, тот есть.

Она стукнула ложкой о стол, один раз, будто в дверь, за которой свои, и позвала. По памяти, не по бумаге. Лица она помнила лучше букв, а имена шли за лицами сами.

— Аскель.

— Здесь.

— Хольт.

— Здесь.

— Лиск.

— Здесь!

Это было уже хором, всей серединой столовой, из воздуха, и ложки над пустым столом звякнули разом, будто гвозди в ведре. Архив был на месте, весь до последнего голоса: за ним приезжали, а он остался, всем крылом, и Аскеля это устраивало.

— Юст.

— Здесь. Записал.

— Ним.

— Здесь. Восемьдесят одна при мне.

— Кейра.

— Здесь.

— Тевр.

— Здесь. Я проверял.

— Торп.

— Здесь. И мука здесь. Марга приняла, восемь мешков.

— Лектор Эйн.

С дальней лавки отозвался храп, мерный и сытый. Ним отнесла ложку туда: спит, но есть.

Айра шла по столам, стуча ложкой по доскам, и там, где на имя не отвечали, не останавливалась и не вычёркивала: бумаги у неё в руках не было, а из памяти не вычеркнешь. Клинок отвечал строем, с двух рядов вместо трёх. Тень отвечала вразнобой, как всегда. Шайза Руввен сидела за столом Тени, на том месте, где с первого дня сидела её дочь, и ладони держала на столе. Доски под ладонями были, видно, тёплые: Ним рядом прижималась к столу боком, будто к печке.

— Кессельроде.

Стол Клинка молчал. Кессельроде сидел с краю, один, там, где раньше сидела свита, и молчал секунду дольше, чем нужно. В записях Совета его не было с полудня, и он это, видимо, проверял на слух.

— Здесь.

— Сол, — прибавила Айра для порядка, себе. — Здесь.

— А Самого? — спросила Тай через стол. Половник был снова при ней, и она им указала на дверь.

— Он не адепт.

— Здесь, — сказал Ивар.

Он стоял в дверях, у косяка, и, видно, стоял давно: без плаща, снег на сапогах. Он сказал это негромко, а столовая услышала: после переклички в ней было тихо.

Айра положила ложку.

— Это слово на сегодня, адептка Сол, — прибавил он ей одной, когда она проходила мимо к раздаче. — Здесь.

Ссориться с человеком, который говорит «здесь», было трудно. Она решила отложить: до завтра долежит, не остынет.

Академии осталась половина. Это она видела по стопке чистых мисок у раздачи, по двум рядам Клинка вместо трёх, по столу Тени, где стало просторно. Половина, и каждый в этой половине назван по имени, и никого не увезли и никого не удержали: кто уехал, тот уехал сам, кто остался, тот остался сам. Про то, что «здесь» теперь значило «ни за каким домом», она сегодня думать не стала: на сегодня хватит.

Наверх она шла по лестнице Корпуса, и лестница была холодная. Не как всегда: на камне стены к ночи лёг иней, тонкий, седой, по всему пролёту до самого верха. По инею, будто по снегу, шла полоса, где инея не было: тёмная, мокрая, в ширину человека. Там прошла Тай. Она пошла греть крыло Тени, где ночевали Кейра, Ним, Юст и остальная Тень. Айра читала её дорогу, как учили у ниши: по следу.

Внизу, у поварни, по стене шла вторая полоса.

Две печки на всю академию. Ладно, две.

Она подошла к окну на площадке и посмотрела вниз, на дорогу. Кареты уехали все, кроме одной. Та, без герба, стояла у самой черты, и в ней горел фонарь, маленький, жёлтый, точь-в-точь как в её фонаре на створке. Дома умеют ждать, сказал куратор. Совет, выходит, тоже.

Ночь была первая холодная, и по инею было видно, кто тут печка.

Глава 15. Лагерь

Утром за чертой пахло чужим дымом.

Айра поняла это раньше, чем открыла глаза: дым академии она знала по запаху, как свой хлеб, а этот был не тот. Смолистый, жирный, еловый. Так горят дрова, которые не жалеют. Она оделась быстрее, чем обычно, и вниз шла через две ступеньки, и во дворе уже стояла Тай с половником, лицом к воротам, и пар от неё шёл сердитый.

— Гляди, — велела Тай.

Айра поглядела.

За ночь дорога перед воротами перестала быть дорогой. От чёрной черты и до самого тумана стояли шатры, серые, низкие, в два ряда, как лотки на ярмарке, только торговать тут никто не собирался. Между шатрами горели костры, штук семь, и над каждым висел котёл. Кареты домов отошли поодаль и стояли там, как у чужой лавки: приехали, а внутрь не идут. Серые плащи ходили между кострами по двое, как ходит городская стража: чтобы было кому потом подтвердить, что всё видел. Снег под их сапогами был утоптан до дороги. У крайнего шатра, у самой черты, лежала поленница. Настоящая, в рост человека, уложенная ровно, полено к полену.

Айра посмотрела на поленницу дольше, чем на всё остальное. Чужие дрова всегда лежат ровнее своих, это она, к слову, знала ещё по нижнему городу, и никогда ей от этого знания не было так обидно.

— Дров привезли, — сказала Тай. — Себе.

— Вижу.

— Полторы наших поленницы, на глаз. — Тай смотрела на чужую поленницу так, как смотрят на чужой пирог. — Ночью я к ним схожу. Они спят, я не сплю. Проползу между кострами и половину перетаскаю. Как тогда, с патрулями. Я упражнялась.

— Ты снег топишь, — напомнила Айра. — За тобой дорожка останется, чёрная, до самых ворот. Утром они по ней и придут.

Тай подумала. Думать она умела, как всё умела: быстро и с жаром.

— Тогда пусть сами носят, — решила она. — А я буду стоять и греть. Это тоже работа.

Ползать она умела, это Айра помнила. Ну а до ночи было ещё далеко, и до ночи нужно было дожить с закрытыми воротами и тающим запасом дров.

Стихоплёт стоял в проёме, как стоял вторую неделю, и глядел поверх шатров на дорогу. Голуби сидели у него на плечах и на голове, в ряд, и глядели туда же. Двое, самые смелые, слетали к ближнему костру, посидели у чужого котла, сколько положено гостям, и вернулись на плечо камня: там, надо думать, не кормили. Айра встала рядом с ним, поглядела на лагерь с того места, откуда смотрел он, и ничего нового не увидела: шатры, костры, дрова. На столбе у крайнего шатра висел лист, и буквы на нём были такие, что Айра прочла со своего места: «Закрыто». Отт на створке повесил «Хода нет» ещё две недели назад. Две бумаги глядели теперь друг на друга через черту, и обе, если по-честному, были правы.