— Если не ответит?

— Тогда мы узнаем раньше Совета. На день.

— И что нам этот день?

— Этот день — мой, — ответила Айра. — Ректор полагает, что на дебош. Это я умею.

— Дебош? — Тай поставила половник так, что Серак поднял голову от верстака. Глаза у неё занялись — ясным жёлтым, буквально. — Так бы сразу и сказали. А то «считаем», «ждём». Я дебош с осени жду. Что жжём?

— Ничего не жжём.

— Крушим?

— Ничего не…

— Я уже приготовила список того, что можно разломать в том зале особенно громко.

— Тай, мы ничего не будем крушить.

— Ну хоть что-нибудь. — Тай уже загибала пальцы, как Верен, только быстрее. — Машину эту — нельзя, понимаю, казённая. Карету гостя — можно? У него же есть карета? Стихоплёта попросим оду, он в три части умеет, под неё что хочешь можно вынести. Гурт с телегой — теперь видный, значит, можно и с телегой.

— Отклонено, — доложил Верен, как в старые времена. Записать было некуда: лист у него был занят локтем.

— Что именно?

— Всё, что горит. Ода — на усмотрение.

Ну вот. Ректор выдал мне день, Тай его уже потратила, и по всему выходит, что дебош у нас будет добротный.

— Тай, — окликнула Айра. — Это на случай, если Знак не ответит. Если ответит — никакого дебоша.

— Это нечестно. — Тай подумала. — Тогда пусть не отвечает.

— Тай.

— Ладно, ладно. Пусть отвечает. — Она вздохнула, по-своему, всем котелком, и сунула ей в руки миску — полную, с горкой. — Но если что — я первая. Уши у меня горят, зато всё остальное — как надо. И ешь. На дебош натощак не ходят.

Серак, у которого всё это и происходило, сообщил две вещи: что короб стоит, где стоял, в починке, и починка небыстрая — мастер он, как всем известно, небыстрый, — и что дебоша в мастерской он не потерпит, тут инструмент. Верен спросил, где сейчас Тевр. Из-за двери, с лестницы, ответили:

— Я не подслушиваю! Я просто не знаю, где я!

— На лестнице, — определил Верен.

— Спасибо!

Айра ела и думала, что штаб у неё, как и было, четверо, плюс Арден вне счёта, плюс теперь голос на лестнице, который в штаб не входит, но и выйти из него не может. С таким штабом брать академию было бы стыдно. А сверку, пожалуй, — в самый раз.

В крайнем случае, действительно устроим дебош.

Штаб разошёлся, когда котелок опустел. Спать она легла тут же, при коробе, на войлоке у остывшей топки, — как ложилась все эти ночи. Ящик поставила у изголовья. Завтра он был ей нужен под мышкой: смотрительница без ящика — это подручная без дров.

Кот лежал на крышке короба, всей длиной, и крышка под ним прогибалась. Глаза он не закрывал: смотрел в угол у двери, туда, где ничего не было. Смотрел с интересом — эталонным, как на её враньё.

— Тевр, — окликнула Айра угол.

— Я, — отозвался угол виновато. — Я тихо. Я не знал, куда мне. Я пойду.

— Сиди.

— А можно? — Угол помолчал, и в этом молчании что-то происходило. — А давно у нас тут кот?

Спросил почти шёпотом, со стыдом человека, который один во всей академии чего-то не знает.

Айра лежала и не двигалась.

— Какой кот?

— Вот этот. На коробе. Большой. — Угол помолчал ещё. — Он на меня смотрит.

За год с лишним Кота видели трое: она, Арден и Дисциплина. Больше никто — ни двор, ни Тай, ни ректор, ни Совет со всеми его приборами. А теперь — Тевр, из своего угла. Потому что кольцо, которое делает тебя невидимым, заодно ставит тебя туда, где сидит Кот.

Ну конечно. Кто первым увидит моего Кота? Человек, который не умеет держать язык за зубами и рассказывает всё, что видит. Хорошо хоть, что его самого не видят.

— Давно, — сказала она. — С первого дня. Он мой. Никому не говори.

Кот повернул голову и посмотрел на неё — выразительно, так смотрят на человека, который при свидетелях сказал «он мой» — и до сих пор не разобрался, кто тут чей.

— Ладно. Мы друг друга, — поправилась Айра, не глядя на короб: спорить с Котом было бесполезно, он всегда выигрывал молчанием.

— А я думал, у нас только Дисциплина…

— Дисциплина у ректора. Этот — мой. Никому, слышишь?

— Меня и так никто не видит.

— Вот и хорошо.

Кот выслушал всё это, не мигая. Потом медленно, всей длиной, развернулся на крышке короба — спиной к углу. Быть увиденным он, так и быть, разрешал. Быть разглядываемым — нет.

— Он тебя посчитал, — перевела Айра. — Значит, можно.

Угол не понял, но послушался: там послушно сели. Кот, убедившись по звуку, что угол сидит, закрыл глаза. Пост он не бросал никогда — он его сдавал. На этот раз — тому, кто его видел.

Айра повернулась на спину и нащупала под рубахой Знак. Тёплый — не от неё, своим теплом, как у него выходило, когда рядом что-то было. Рядом был короб. В коробе лежала печать, которая помнила каждую бирку в стране, и Знак к ней поворачивался, как к своим. Все эти дни она об этом не думала, потому что думать было некогда, а сегодня, ну вот, было.

Завтра тебя спросят. Ты — Ренна. Ренн был обычный, тёплый, бегал медленнее всех. Вот и будь обычным. Один день, слышишь? Промолчи. Мы договаривались.

Знак промолчал. Пока что это было всё, что от него требовалось.

Глава 32. Решение

С этой стороны верёвки она стояла впервые.

С лета у неё было в этом зале своё место — узкая дверца для прислуги за колоннами: стой себе и никого не пускай. Оттуда зал читался весь: обе дуги, горловина, столик писаря, очередь до дверей. А отсюда, из-за верёвки на кольях, читалось одно: сорок шагов тёмного дерева в синих жилах, и жилы дышали. Сонно, мерно — так дышит во сне большой зверь, который тебя пока не учуял.

Очереди не было. Отдельных лиц в академии набралось на один лист, и к полудню на листе оставались пятеро: старуху с птичника, которую в прошлый раз пропустили с закрытыми глазами, посчитали с утра — и, говорят, опять с закрытыми. Лист Отт держал перед собой обеими руками: подписан он был выше Отта, а такое одной рукой не держат.

— Отдельные лица. Тень, второй курс, с выезда. Пятеро. — Он прочёл это залу, хотя в зале, кроме пятерых, стояли только писарь, чужая артель, декан у колонны да Архе у первой стойки — там, где он простоял всю перепись, с пустыми руками и не глядя ни на кого. — Порядок — по списку. Сол.

Подпись внизу листа Айра разглядела и отсюда: буква с точкой, фамилия и росчерк, который она знала лучше собственного. Он не только поставил её первой. Он расписался, что это его порядок.

Ну вот. Все три года улицы я мечтала, чтобы за меня кто-нибудь расписался. Дожила. Теперь бы ещё пережить.

Списки принесла Адалис Кер — как в день старших, и стопка в её руках опять была честью для зала. Писарю она отдала бумагу, декану кивнула, мимо Айры прошла не спеша и приостановилась там, где Айра стояла с ящиком под локтем.

— Адептка Сол.

— Госпожа Кер.

— Первой. — Адалис поглядела на лист в руках Отта, на подпись под ним. — В столице первыми считали тех, за кого поручились. Стало быть, за вас поручились. Обыкновенно я права.

И пошла к дверям, унося свой наклон головы — тот самый, что и не кивок, и не отказ. Айра посмотрела ей вслед. Права она была обыкновенно, да. В том и беда.

Старший артели снял ремни и приложил ладонь к первой дуге. Синие жилы дрогнули под ладонью — нехотя, со сна, — и по залу прошло то самое дыхание, от которого затихают даже те, кто и так молчал. Он был немолодой, этот старший, с ладонью, которая, поди, столько лет ложилась на это дерево, что сама стала на него похожа: сухая, тёмная, в жилах. Лишних слов у него не водилось с самого приезда, и теперь он потратил три:

— С вещами нельзя.

Ящик — она и забыла, что он под локтем. Ящик отправился на подоконник — тот самый, куда Архив в свой день складывал книги перед верёвкой: примета такая — в горловину с книгой нельзя, книгу считают отдельно. Книги давно разобрали, примета осталась, и ящик лёг на голый подоконник, как последняя книга. Свечи, огарки, кремень — ничего такого, что стоило бы считать. Разве что должность, но должность на подоконник не выкладывают.