Мертвец сидел у стены, привалившись к ней плечом и вытянув ноги, — присел человек передохнуть да так и остался навсегда. Голова свесилась на грудь. Сумерки почти скрыли лицо, оставили тёмное пятно под волосами, и вглядываться Айра не стала. Лицо её не интересовало. Интересовали карманы.

Приличное сукно. Сапоги целые. Гляди-ка, да ты никак побогаче меня будешь.

Без злобы — простая опись. Мёртвый и правда был одет лучше живой Айры: суконная куртка без единой заплаты, светлая рубаха, сапоги, за которые на рынке дали бы куда больше двух медяков. И всё это на нём осталось — а вот кошель с пояса срезан: пустой ремешок болтается. Не от старости же милейший тут решил помереть. Хотя вот что любопытно: больше ничего не утащили.

Это было даже прекрасно: обобрать беднягу — и подняться, по её меркам, на целое состояние. Вот только...

То ли бормотуха, которую она выпила несколько минут назад, начала кружить голову, то ли взбрыкнуло чутьё, без которого на улице не прожить и пары дней. А чутьё обычно не ошибалось.

Где кровь?

Если тебя грабят в месте, подобном этому, то либо пырнут ножом с десяток раз — просто в качестве жеста приличия, — либо хотя бы огреют камнем по голове. И то и другое оставляет после себя изрядно крови.

А крови нет. Ни лужи под ним, ни пятна на светлой рубахе, ни прорехи в сукне. Она присела рядом, оглядела руки: лежат на коленях ладонями кверху, не сжаты в кулак, костяшки целые. Не отбивался. И руки — сколько видать в сумерках — гладкие, чистые, тяжелее пера отродясь ничего не держали.

Барчук. Или из тех, кто пером кормится. Ты что тут забыл вообще?

Выходило, он сел и умер — сам, без драки, без крика, и ни следа — кто его и чем. А люди так не уходят: цепляются, зовут, хватаются за что попало. Этот — устал до смерти. В самом прямом смысле. И душу отдал, и кошель.

Ладно, помер и помер, это, любезный, твоя проблема. А мне ещё ночевать где-то надо.

Работать надо было быстро. Тело на улице — товар ходовой: сбегутся и обобрать, и поглазеть, а Айра пуще всего не любила попадаться на чужом. Так что — быстро, вполуха слушая переулок за спиной. Она прошлась по карманам без всякого почтения к покойнику. Пуговицы шли туго: то ли петли на холоде задубели, то ли пальцы, которыми она их расстёгивала. Внутренний карман: сложенные бумаги, плотные, казённые на ощупь. Забрала не глядя — в темноте всё равно не прочесть, свет будет потом. Боковой — пусто. За пазухой, у самого горла, нашлась цепочка — тонкая, холодная. Айра поддела её пальцем, потянула — и на ладонь лёг Знак: небольшой, тяжёленький, тёмного металла, с прорезью и гранёным краем — вещь служебная, сделанная не для красоты. Цепочка сошла с мёртвой шеи легко.

Слишком легко.

Так не бывает.

Знак нельзя подделать. Знак нельзя передать. Так говорили — всюду, где о подобных вещах вообще заходила речь: в подворотнях, за кружкой, вполголоса и с оглядкой. Знак прирастает к своей крови и с чужой шеи не сходит. Снять его — всё равно что снять с человека имя. А этот снялся сам, будто только того и ждал, лёг в ладонь железкой — обычной, холодной, —

и укусил.

— Ай, чтоб тебя!

Холод пошёл от Знака — тонкой иглой в подушечку пальца, потом выше, по запястью, под кожу, коротким злым разрядом до локтя. Айра втянула воздух сквозь зубы и чуть не выронила цепочку. Игла добралась до сгиба и истаяла, как не бывало. Пальцы держали обычный жетон. Тёплый. Мёртвый металл, нагретый живой рукой.

Она замерла, разглядывая его. Сердце стукнуло разок громче нужного и снова успокоилось.

— Давай ты так больше не будешь делать? — пробормотала она, глядя на Знак и попутно думая о том, что вообще с ним теперь делать. Мыслей было ноль. Возможно, даже чуть меньше. Ладно. Завтра решит.

При цепочке была бирка — маленькая, гладкая. Буквы в темноте не читались, но имя оказалось короткое, и она сняла его пальцем, по бороздкам, как слепые читают камень.

Ренн.

И вот что не шло из головы. Кошель срезали — дело понятное: труп обобрать всякий охоч. А отчего он умер, без крови и без драки, — вот это уже загадка. Но с ней она бы смирилась. Не давало покоя другое: Знак, которому на рынке и цены не сложишь, оставили висеть. Либо не приметили в темноте. Либо — что вернее — не рискнули связываться. Даже у головорезов есть чутьё на то, чего трогать не стоит.

Разумная девушка положила бы всё на место и ушла. Разумная девушка знает: вещь, что снимается с покойника «слишком легко» да ещё кусает холодом, — не находка, а штука, от которой стоит избавиться в тот же час.

А ещё разумная девушка не жила бы на улице и держалась бы за два медяка.

Она спрятала Знак и бумаги за пазуху, к теплу, и перебралась к сапогам — за ними ведь и шла. Взялась за каблук, качнула. Сапог не шелохнулся.

За спиной, в самой глубине переулка, где темнота лежала гуще, — шорох.

Айра застыла, не разогнувшись. Пальцы уже лежали на манжете, где ждало лезвие. Оборачиваться не стала — сперва послушала.

Тихо. Крыса в отбросах — или тряпьё на сквозняке, тут вечно сквозит.

Может, и крыса. Только на улице долго живут те, кто не выясняет, что там шуршит. А сапоги — возня: тяни, раскачивай, и Ренн в этом деле не помощник. Жадность хороша в меру, а мера — до первого шороха.

Она поднялась, разгоняя кровь в затёкших коленях.

Ренн так Ренн. Сапоги оставь себе — будем считать, разошлись по-честному. Спи, что ли, — спешить тебе теперь некуда.

Ренн не ответил.

Айра посмотрела на него последний раз и пошла назад, к свету. Оглядываться не стала: мёртвые не встают и вслед не смотрят. Только шагов через семь поймала себя на дурости — она ведь даже не тронула его горло. Не проверила, дышит ли, прежде чем обобрать.

Пульс не проверила. Неловко вышло бы: стягиваю с него Знак — а он возьми и очнись.

У самого устья переулка она всё же постояла, слушая темноту за спиной. Ничего.

Показалось.

Наверное, показалось.

Крыша над красильней была лучшим, что случилось с Айрой за весь последний год. Красильщики топили чаны дотемна, и железо держало тепло до глубокой ночи, а что к рассвету остывало — так до рассвета ещё дожить надо. Спать здесь можно было даже теперь, на исходе лета, когда ночами уже тянет холодом. Пахло краской, щёлоком и дымом — нормального человека от такого букета мутит, а Айра под него засыпала как дитя. Ни один вор в здравом уме сюда не лез — вонь отпугивала лучше цепного пса. Потому крыша и была её. Её — и двух сычей под коньком: этим вонь была нипочём, а орали они по ночам как резаные. Соседи как соседи. Бывали и хуже.

Она забралась в облюбованную ложбину между скатом и печной трубой, привалилась спиной к тёплой жести. Где-то внизу, за краем ската и стеной, в том самом переулке, сидел Ренн. Спать над покойником было немного не по себе. Самую малость. Куда меньше, чем от пустого брюха.

А утром там станет людно. Погляжу сверху, кому достанутся сапоги.

Она выложила добычу на колени.

Знак. Бирка. Бумаги.

С бумаг и начала — размотала бечёвку, развернула. Плотные, ломкие по краям. Подняла лист к луне — на просвет проступил водяной развод. В такие на рынке не заворачивают даже селёдку. Читала Айра медленно, света было в обрез, буквы складывались с трудом — но эти сложились в такое, что она тихо присвистнула.

Вызов. К испытанию. Академия Архонтия.

Она перечитала. Слова не переставились. Некий Ренн Сол, средний дом, приглашался в Архонтию — ту самую, про которую в нижнем городе поминали с той же смесью зависти и страха, что и монетный двор. Испытание чашей. Послезавтра. При себе иметь Знак.

При себе иметь Знак.

Айра перевела взгляд на жетон. Тот лежал в ладони смирно и тепло — не верилось, что четверть часа назад он кусал её холодом до самого локтя.

— Так вот ты кто, — сказала она негромко. — Не побрякушка. Пропуск.

Бирка досказала остальное: «Ренн Сол», выбито мелко и чётко. Тот самый Ренн, что остался сидеть у стены за красильней и теперь уж, поди, совсем остыл.