Брек смотрел на её руки, пока она вязала. Ничего не сказал. Позвал следующего.

— Правила слушаем один раз, — сказал он, когда ящик опустел. — С полудня до заката. Принёс метку своей пары — испытание пройдено. Не принёс — месяц при кухне, и это не самое страшное, что с вами тут может случиться. Вред — в пределах обратимого. Что обратимо, а что нет, решает лекарская комната. Мой вам совет: не заставляйте её решать. Прятаться можно. Бегать можно. Ректорское крыло и закрытый фонд — нельзя. Всё.

— А если... — начал кто-то храбрый.

— Можно, — не дослушал Брек. — Ежели не запрещено.

Айра моргнула. Устав читала не она одна.

Толпа гудела и переминалась. Первокурсники стояли по двору кучками, и каждый косился на кого-то одного — на свою пару. Бронза висела на груди у всех, открыто, как велено: шестьдесят шесть мишеней, надетых добровольно и под роспись.

Кессельроде стоял у восточной стены, в окружении двоих красных, и на Айру не смотрел вовсе. Он вообще ни на кого не смотрел — так, поверх голов, как смотрят с балкона.

— После обеда, — объявил он своим, не понижая голоса. — Такое до обеда не делают. Аппетит испортишь.

«Такое» — это была она. Свита посмеялась, сколько положено.

Спасибо, — подумала Айра. — Расписание принято.

Знак под воротом висел тихо, ниже метки, и в кои-то веки ей нечего было ему сказать. Сегодня работа шла старая, честная, руками. Ну, почти честная.

Ты сегодня просто виси и смотри, — всё-таки сказала она ему. — Любуйся.

А потом случилась первая победа дня, и случилась она не с Айрой.

К Тай через двор шёл серый — тощий, сутулый, с чернильным пятном на манжете. Подошёл, снял с шеи метку и протянул — на раскрытой ладони, как подают милостыню очень гордому нищему.

— Это что? — спросила Тай.

— Метка.

— Вижу, что метка. Почему?

— Я посчитал, — сказал серый со спокойствием человека, который ночь не спал над задачей и решил её. — Прямое столкновение не в мою пользу в девяти случаях из десяти. В десятом я попадаю в лекарскую. Месяц кухни выгоднее. У кухни хотя бы предсказуемые последствия.

И ушёл — не оглядываясь, легко, будто сбросил с плеч гору.

Тай стояла с чужой меткой на ладони и смотрела ему в спину. Двор вокруг хихикал.

— Умнейший человек! — сообщила Тай всему двору. — Побольше бы таких!

Прозвучало как тост. Смеха вокруг прибавилось, и только Айра, стоявшая близко, видела, что Тай сжала метку чуть раньше, чем договорила.

Колокол ударил полдень. Двор брызнул во все стороны, как стая мышей на свету.

Первый час Айра провела на крыше галереи — на скате, что смотрел во внутренний двор. Черепица была тёплой от солнца, ветер ходил ленивый, а водосток, по которому она поднялась, оказался точно там, где обещала память: уроки декана про окна и стены она с некоторых пор считала лучшим вложением этого заведения в её образование.

Внизу шла охота. Двор ревел, взвизгивал и топал. Мимо галереи пронеслись двое красных — один, судя по хохоту, догонял, второй, судя по всему остальному, жалел, что вообще поступил. У колодца кто-то кого-то держал за шиворот и торжественно снимал метку, а жертва бранилась — вяло, для порядка. Из окна первого этажа вылез серый, огляделся, побежал, споткнулся, был пойман за подол мантии высунувшейся из того же окна рукой и втянут обратно. Окно захлопнулось.

А вдоль стены, под самым парапетом, никем не замеченные, прошмыгнули трое головастиков на тонких лапках. Нтары в охоте не участвовали — нтары пользовались: первый волок половину каравая, второй чей-то сапог, третий не волок ничего и на ходу возмущался. У этих, судя по всему, был свой Порог, и проходили они его успешнее всех.

Лучшая академия страны, — с удовольствием подумала Айра. — Достойнейшие из достойных.

Кессельроде она нашла быстро — его было слышно.

— Сол! — Он шёл через двор, не торопясь, и свита шла за ним. — Сол, я знаю, что ты где-то тут! Выходи, закончим быстро — и разойдёмся по своим делам! Ну?

Двор на него оглядывался. Ему это нравилось.

Айра лежала на тёплой черепице, смотрела вниз сквозь зубец парапета и работала — по науке декана, без пера и бумаги. Ходит серединой двора: в узкие проходы не суётся, брезгует. Свита на полшага сзади: значит, один не останется, привык к зрителям. Головой не вертит — ждёт, что добыча выйдет сама: не охотник, наследник охотников. Метка поверх куртки, шнур длинный, узел казённый, не перевязан.

Узел не перевязан. Это она отметила отдельно и бережно, как находят оброненный кошель.

Ты мой птенчик.

— Ну и пожалуйста! — крикнул Кессельроде двору. — После обеда, Сол! Найду сам — будет хуже!

Он ушёл в сторону столовой, и свита ушла за ним.

Айра перевернулась на спину и немного посмотрела в небо. Небо было чистое, высокое, и ей решительно нечего было в нём высматривать, но после здешней недели лежать на крыше было почти как побывать в гостях у прежней жизни.

План складывался сам, и складывался он в столовой. Погоня — это не её: погоню запоминают, а лучший счёт, если верить декану, — ноль. Драка — тем более не её: он выше на голову и тяжелее вдвое, у него крепкая кровь и руки человека, которого с детства учили бить. Зато есть место, где он будет сидеть неподвижно, довольный, среди толпы, — и толпа в обеденный час толкается, гремит и заслоняет всё на свете.

Работать надо там, где громко. Это была даже не заповедь улицы — это была первая колыбельная, которую улица ей спела.

К обеду столовая в день Порога напоминала рынок в день ярмарки, если бы на рынке в тот день ещё и разрешили воровать.

Народ с бронзой на шеях ел, озираясь. Кто-то держал миску левой рукой, а правой — свою метку. Кто-то ел, сидя спиной к стене, — Айра одобрила. Пары переглядывались через зал поверх котлов. У раздачи два красных встали спина к спине и так и двигались вдоль стойки парой, как один зверь о восьми ногах, — эти двое, похоже, заключили перемирие до конца обеда, и Айра одобрила ещё раз.

Кессельроде сидел в середине зала — там, где столы стояли теснее всего. Ел он красиво и не спеша: впереди у него был лёгкий день. Метка лежала поверх куртки, на длинном шнуре, и сползала к краю стола каждый раз, как он наклонялся к миске.

Айра взяла поднос, миску гороховой похлёбки, села за два стола от него, спиной к колонне, и стала есть. Скучно, по глотку, глядя в миску. Есть хотелось всерьёз — и это было кстати: голодный человек, который ест, выглядит убедительнее любого лицедея.

Ждать пришлось меньше, чем она рассчитывала.

У дальней раздачи громыхнуло. Взвыли — в два голоса. Красный и морской не поделили то ли очередь, то ли чьи-то метки: над столами взлетел поднос, следом — брызги чьей-то похлёбки, и полстоловой вскочило посмотреть, а вторая половина вскочила, потому что вскочила первая. Толпа качнулась от раздачи, смялась в проходах, загремела скамьями.

Кессельроде встал тоже — лениво, с ложкой в руке, вытягивая шею поверх голов.

Айра встала вместе со всеми — просто ещё одна серая спина в общем приливе — и толпа сама, услужливо, прижала её к нему. Плечом к его локтю. Щекой почти к его плечу. От него пахло холодом и металлом, как от ножа, и кожу на её ладонях кольнуло знакомым зудом — тем самым, утренним, от которого хотелось оказаться где-нибудь ещё.

Она осталась, где стояла.

Пальцы нашли шнур.

Узел. Простой, вязанный одной левой. Раз — петля ослабла.

Впереди морской орал, что красный ответит за похлёбку. Толпа надавила ещё.

Два — шнур пошёл, послушный, как свой.

Метка легла в ладонь всем весом — тёплая, чужая. Ладонь ушла в рукав.

И тут он начал оборачиваться.

— Ты, — сказал Кессельроде сверху.

Вблизи он был ещё больше, чем со стороны, и глаза его уже сужались — не подозрением, узнаванием. Рука пошла к её вороту, к её метке — лениво, уверенно, как за своим.

Можно было осесть, сжаться, сделаться серой и мятой, одной из многих. Три года она только так и выживала, и это работало всегда.