Я наклонился ближе к камере, понизив голос до доверительного шёпота.
— Если готовить с ненавистью, если хотеть не накормить, а сделать кому-то гадость — поверьте моему опыту, даже простая вода в кастрюле подгорит. Курица чувствует ваши нервы, Антонина. Ей страшно. Вот она и сжалась в комок.
Я выпрямился и подмигнул.
— Приходите к нам на студию. Мы не будем ругаться. Мы не будем судиться. Мы просто научим вас… любить еду. И подарим кухонный таймер, чтобы чеснок не сгорал. Ждём вас. Двери открыты.
Я снова с хрустом откусил яблоко.
— Стоп! — скомандовала Света.
Она опустила телефон, и на её лице медленно расплылась хищная улыбка.
— Классно, — прошептала она. — Ты же…
— Заливай, — кивнул я. — Без монтажа. Прямо так.
Через две минуты видео улетело в сеть. Мы втроём (плюс баба Клава, которая тоже подошла посмотреть) уставились в монитор, обновляя страницу.
Реакция была мгновенной.
Сначала появились первые лайки. Потом посыпались комментарии:
«А-ха-ха, вот это ответил! Красавчик!»
«Антонина, тебе таймер предложили, бери, пока дают!»
«Курица чувствует ваши нервы — это шедевр! Уношу в цитатник!»
«Готовит с ненавистью — это точное описание её стряпни. Игорь прав!»
Настроение толпы менялось на глазах. Из злобной обличительницы Антонина Зубова превращалась в посмешище, в истеричную тётку, которая просто не умеет готовить. Она становилась мемом.
Увалов вытер пот со лба, но теперь уже с облегчением.
— Ну, Белославов… Ну, лис… — пробормотал он. — Ты не только готовить умеешь. Ты ещё и в пиаре соображаешь лучше моего отдела маркетинга.
— Еда и пиар похожи, Семён Аркадьевич, — сказал я. — Главное — правильная подача.
— Ладно, разбежались! — рявкнула вдруг баба Клава, прерывая наш триумф. — Видео сняли, врагов победили, а пол всё ещё грязный! А ну пошли вон отсюда!
Она махнула шваброй, и мы, как по команде, двинулись к выходу.
Света шла рядом со мной. Она уже забыла про ревность, и снова была продюсером, почуявшим запах победы.
— Знаешь, — сказала она, когда мы вышли в коридор. — А ведь она придёт. Зубова. Она жадная до внимания, она не упустит шанс появиться в нашей студии.
— Пусть приходит, — я пожал плечами. — Мы её накормим. Может быть, она станет добрее. Говорят, от хорошей еды характер улучшается.
Света остановилась и посмотрела на меня. В коридоре было темно, горела только дежурная лампа.
— Ты опасный человек, Игорь, — повторила она слова Доды. — Ты убиваешь врагов добротой. Это самое жестокое оружие.
— Я просто повар, Света. Я работаю с тем материалом, который есть. Если мясо жёсткое — его надо тушить. Если человек злой — его надо…
— Тушить? — усмехнулась она.
— Удивлять, — закончил я.
Я спускался по узкой винтовой лестнице, освещая путь фонариком смартфона. Луч выхватывал из темноты ржавые перила, облупившуюся штукатурку и пыль, которая висела в воздухе плотным, почти осязаемым туманом.
Рабочие остались наверху. Я сказал Кузьмичу, что нужно проверить «магический фон» помещения перед установкой оборудования. Прораб, конечно, покосился на меня как на умалишённого, но спорить не стал. В этом мире слово «магия» — универсальная отмазка, работающая лучше любой справки из санэпидемстанции.
— Здесь сыро, шеф, — пропищал голос из моего нагрудного кармана. — У меня от такой влажности усы обвиснут. И ревматизм разыграется.
Рат высунул нос, брезгливо поводя усами.
— Терпи, — буркнул я, перешагивая через кусок арматуры. — Ты же начальник разведки, а не диванная болонка. Мне нужно понять, что здесь было раньше.
— Здесь было скучно, — фыркнул крыс. — Бумаги, печати, скупые клерки. Едой здесь не пахнет лет сто.
Мы вышли в главный зал хранилища.
— Чуешь что-нибудь? — спросил я шёпотом.
Рат выбрался из кармана, спрыгнул на бетонный пол и засеменил вдоль стены. Его хвост нервно дёргался.
— Пахнет… — он замер, принюхиваясь к кирпичной кладке. — Пахнет обидой. И гарью. Давней гарью, шеф. Будто кто-то сжёг мосты, а пепел так и не вымел.
Да, я вернулся сюда, чтобы попытаться хоть как-то разобраться с тайной Белославова-старшего. Снова взглянул на перечёркнутый символ Гильдии и на числа, что были выцарапаны на полу:
12−45−00
Я провёл пальцем по неровным краям царапин. Это не было похоже на дату. Двенадцать, сорок пять, ноль ноль. Время? Координаты? Или шифр?
Достал телефон и сделал несколько снимков. Знак, цифры, общий план стены. Вспышка на секунду ослепила, выхватив из темноты мрачные своды подвала.
— Двенадцать сорок пять, — повторил я. — Ладно. Разберёмся. Главное, что мы нашли след. Отец был здесь, и он был зол. Очень зол.
— Злость — плохая приправа, — философски заметил крыс, запрыгивая мне на плечо. — От неё изжога бывает. Пошли наверх, шеф. Здесь аура такая, что у меня аппетит пропадает. А это, сам знаешь, тревожный симптом.
Наверху кипела жизнь. Контраст с мёртвым подвалом был настолько резким, что я на секунду зажмурился. Визжали болгарки, грохотали перфораторы, в воздухе висела белая взвесь от гипсокартона.
Кузьмич восседал на штабеле мешков с цементом, как хан на троне, и пил чай из термоса. Увидев меня, он довольно крякнул и отставил кружку.
— О, Игорь! — он расплылся в улыбке, обнажая прокуренные зубы. — А мы уж думали, вас там привидения банковские утащили. Звонил ваш партнёр, господин Дода. Позолотил ручку, как и обещал!
Кузьмич хлопнул себя по карману рабочей куртки.
— Мужики теперь землю рыть готовы, лишь бы к Новому году сдать. Я им сказал: кто будет филонить — лично в бетономешалку засуну.
— Землю рыть не надо, Кузьмич, — я отряхнул брюки от подвальной пыли. — Надо делать по уму. Доставай чертежи, есть разговор по нижнему уровню.
Прораб покряхтел, достал из тубуса потрёпанный лист ватмана и развернул его прямо на мешках.
— Что, клад нашли? — подмигнул он.
— Почти. Смотри сюда.
Я ткнул пальцем в план подвала, где только что был.
— Вот это помещение. Мне нужна полная изоляция. Герметичная дверь, как на подводной лодке. Вентиляция — отдельный контур, с бактерицидными фильтрами. И самое главное — стены.
— Чего стены? —не понял Кузьмич. — Штукатурить?
— Нет. Обшивать. Мне нужны блоки из соли. Розовая такая, полупрозрачная.
Кузьмич уставился на меня, часто моргая.
— Солью? Стены? Игорь, вы меня простите, я человек простой, академий не кончал… Но на кой-ляд вам соляная пещера? Астму лечить будете?
— Мясо лечить буду, — усмехнулся я. — Это будет камера сухого вызревания. Dry Age. Слышал про такое?
— Это когда мясо тухнет за большие деньги? — скептически скривился прораб.
— Это когда мясо зреет, Кузьмич. Ферментируется. Лишняя влага уходит, вкус концентрируется, становится ореховым, насыщенным. А соль нужна, чтобы убивать вредные бактерии и контролировать влажность. Это будет сердце ресторана. Святая святых.
Кузьмич почесал затылок под грязной кепкой.
— Ну, вы, блин, даёте… Мясо гноить в подвале. Ладно, хозяин — барин. Изоляцию положим такую, что и крика не услышат.
Я невольно дёрнулся. Шутка прораба попала в точку, учитывая то, что я видел внизу.
— Именно. Чтобы никто ничего не слышал и не чуял. Смету на соляные блоки пришли мне к вечеру. И Кузьмич…
Я посмотрел ему прямо в глаза, переключая регистр с «доброго заказчика» на «требовательного шефа».
— Если хоть одна плитка отвалится или вентиляция засбоит — я из тебя стейк сделаю. Сухой выдержки. Понял?
— Понял, начальник, — Кузьмич посерьёзнел. — Не извольте беспокоиться. Сделаем как в аптеке. Даже лучше.
Я кивнул и направился к выходу. Стройка жила своим ритмом, и мне нравилось чувствовать себя дирижёром этого шумного оркестра. Но мысли всё время возвращались к перечёркнутому знаку в темноте.
