Прораб удивился, но бумагу протянул. Я развернул план на ближайшем ящике из-под инструментов. Вероника подошла ближе, с интересом наблюдая за сменой моей манеры поведения.

— Смотри сюда, — я ткнул пальцем в схему подвала. — Вот это что?

— Ну… это старое хранилище, — замялся Кузьмич. — Сейфовая комната. Там стены бронированные, их вообще не взять.

— А над ним? — я провёл пальцем вверх по схеме. — Видишь этот канал?

Кузьмич прищурился.

— Ну, вентшахта какая-то. Старая. Наверняка забита мусором и крысами.

— Это система аварийной вентиляции хранилища, Кузьмич. Она идёт прямиком на крышу. Сечение — полметра. Тяга там такая, что твою каску унесёт, если в люк заглянешь. Никаких коробов на фасаде не нужно. Просто врезаемся в этот канал.

Прораб крякнул, сдвинул каску на затылок. В его глазах мелькнуло уважение, смешанное с досадой — развести «лоха» не получилось.

— Допустим, —пробурчал он. — Но трубы…

— Трубы меняем только на вводе, в теплоузле, — отрезал я. — Внутрянку я смотрел по документам, там медь. Ей сто лет ничего не будет. А вот здесь, — я указал на стену, которую рабочие как раз собирались долбить, — стену не трогаем.

— Почему это? — возмутился Кузьмич. — У нас по дизайну там проход!

— Потому что это несущая колонна, зашитая в гипрок в прошлом десятилетии, — пояснил я, чувствуя себя уже не поваром, а инженером-конструктором. — Снесёшь её — и второй этаж рухнет нам на головы. Вместе с потолочными перекрытиями и твоей премией.

Я выпрямился и посмотрел ему в глаза.

— Слушай меня внимательно, Кузьмич. Мне нужна открытая кухня к двадцать пятому декабря. Не «примерно», не «постараемся», а чтобы двадцать пятого я мог включить плиту и пожарить здесь стейк.

— Даты что, барин! — взвыл прораб. — Это ж меньше месяца! Нереально! Люди не роботы!

— Реально, — я понизил голос, добавив в него металла. — Максимилиан Дода платит щедро. Но за каждый день просрочки я буду кормить твою бригаду лично. И поверь мне, Кузьмич, это будет не высокая кухня.

— А что? — насторожился он.

— Воспитательный суп, — улыбнулся я, но улыбка вышла такой, что Кузьмич попятился. — Из того, что вы тут недоделали. Из битого кирпича, ржавых гвоздей и твоих обещаний. И я прослежу, чтобы вы съели всё до последней ложки.

Вероника, стоявшая рядом, тихонько рассмеялась.

— Я бы на вашем месте не рисковала, — добавила она своим бархатным голосом, глядя на прораба. — Он ведьмачит на кухне похлеще, чем я в лаборатории. Если скажет, что кирпич съедобный— придётся жевать.

Кузьмич перевёл взгляд с меня на Веронику, потом на чертёж. Он был тёртый калач, он умел воровать цемент и приписывать человеко-часы, но он также нутром чуял, когда перед ним стоит человек, который знает, о чём говорит. И который действительно может устроить проблемы.

— Ладно, — вздохнул он, снова надвигая каску на лоб. — Понял я. Двадцать пятое так двадцать пятое. Но за ночные смены доплата двойная.

— Будет тебе доплата, — кивнул я. — Если вентиляция заработает как надо. Работай, Кузьмич.

Прораб развернулся и гаркнул на рабочих так, что с потолка посыпалась штукатурка:

— Чего встали, курить я вас не отпускал! Андрюха, отбойник в зубы и к шахте! Проверяем тягу! Живо!

Стройка, которая до этого вяло текла, вдруг взорвалась активностью. Люди забегали быстрее, звук инструментов стал злее и ритмичнее.

Я отошёл в сторону, отряхивая пыль с рукава пальто. Вероника смотрела на меня с нескрываемым интересом. Её глаза блестели в полумраке зала.

— Знаешь, Белославов, — протянула она, беря меня под руку. — Власть тебе к лицу. Ты сейчас был… убедителен.

— Это не власть, Вероника, — ответил я, глядя на огромный пустой зал, который скоро должен был наполниться запахами еды и звоном бокалов. — Это технология. Кухня — это механизм. Если одна шестерёнка крутится не туда, машина встаёт. Я просто смазал шестерёнки.

— Ну-ну, — она провела пальцем по моей ладони. — Инженер ты наш. Пойдём отсюда, пока ты и меня не заставил кирпичи таскать.

У меня было полдня. Всего несколько часов до того, как маховик съёмок, стройки и интриг снова закрутится, перемалывая мои нервы в муку. Вероника уезжала завтра утром. Её ждала аптека в Зареченске, её травы, её клиенты и, наверное, её тайны, о которых я знал лишь малую часть.

— Идём, — она потянула меняза рукав, как ребёнка. — Хватит хмурить лоб, Белославов. Морщины появятся, гримёры жаловаться будут.

Мы вышли на набережную Стрежнева.

Город отличался от моего родного Зареченска. Там был уютный, немного сонный провинциализм, где каждая собака знала другую собаку в лицо. Стрежнев же был губернской столицей. Здесь чувствовался размах. Широкие проспекты, гранитные парапеты, мосты с решётками, на которых скалились то ли львы, то ли грифоны.

— Видишь тот дом с бирюзовым фасадом? — Вероника указала на особняк через реку. — Это бывшая резиденция князя Мешикова. Говорят, он проиграл её в карты за одну ночь.

— Глупо, — оценил я. — Недвижимость надо беречь.

— Недвижимость, — передразнила она, улыбаясь. — Ты всё меришь квадратными метрами и прибылью. А там история. В подвалах этого дома, по слухам, до сих пор бродят фантомы его должников.

— Если я когда-нибудь куплю этот дом, — усмехнулся я, поправляя шарф, — то первое, что я сделаю — выпишу этим фантомам счёт за аренду. Или заставлю чистить картофель.

Вероника рассмеялась. Её смех был низким, глубоким, заставляющим прохожих оборачиваться.

Мы шли не спеша, под руку, как обычная пара. Туристы. Люди без обязательств и грандиозных планов. Ветер с реки был холодным, но свежим. Он выдувал из головы запах студийной пудры и строительной пыли.

Вероника оказалась отличным гидом. Она знала город не по путеводителям, а по какой-то своей, ведьминской карте.

Удивительно, и когда она столько о нём узнала? Или жила здесь до того, как переехать в Зареченск? Я же, по сути, ничего о ней не знаю…

— Вон там, на углу, — кивнула она на старую аптеку, — сто лет назад жил алхимик, который пытался создать эликсир вечной трезвости.

— И как успехи?

— Его убили местные виноделы. Бизнес, ничего личного. А вот здесь, — мы проходили мимо сквера с вековыми дубами, — место силы. Чувствуешь?

Я прислушался к себе. Ничего, кроме желания выпить горячего кофе, я не чувствовал.

— Я чувствую, что замёрз, Ника. Твоя магия греет душу, но тело требует кофеина.

— Варвар, — констатировала она беззлобно. — Идём. Тут рядом есть кофейня, где варят сносный эспрессо. Без магии, как ты любишь.

Мы свернули в переулок и нырнули в модное заведение с вывеской «Зёрна и Буквы». Внутри было тепло, пахло жареными зёрнами и корицей. Публика здесь была соответствующая: студенты с ноутбуками, дамы с собачками, хипстеры в очках без диоптрий.

Мы заняли столик у окна. Я снял пальто, оставшись в водолазке. Вероника элегантно стянула шляпу.

Официант, молодой парень с модной бородкой, подошёл к нам с меню. Он уже открыл рот, чтобы поздороваться, но вдруг замер. Его взгляд скользнул по моему лицу, глаза расширились.

— Вы… — выдохнул он, едва не выронив планшет. — Вы же тот самый… Из тизера? Игорь Белославов?

Я внутренне напрягся. Тизер? Ах да, Света. Моя неугомонная пиарщица. Она говорила, что запустила «прогрев аудитории» в местных соцсетях, но я не думал, что это сработает так быстро. Шоу ещё даже не вышло в эфир.

— Допустим, — осторожно ответил я. — Но сейчас я просто хочу кофе. Двойной эспрессо. И круассан для дамы.

Официант судорожно кивнул, пятясь назад.

— Конечно! Сию минуту! За счёт заведения, шеф!

Он убежал, спотыкаясь на ровном месте.

Я переглянулся с Вероникой. Она смотрела на меня с ироничным прищуром.

— Ну вот, — протянула она. — Прощай, анонимность. Здравствуй, бремя славы.

— Это не слава, — поморщился я. — Это эффект Светы. Она слишком агрессивно ведёт кампанию.