Крысиная армия замерла. Никто не кинулся к еде. Тишина стала абсолютной. Все смотрели на Рата.

Мой фамильяр выдержал паузу, достойную МХАТа, расправил усы и пискнул коротко и властно.

Серая река хлынула вперёд.

Но, к моему удивлению, давки не было. Сначала подошли крупные, матёрые крысы со шрамами — «офицеры». Они быстро хватали куски мяса и корок и оттаскивали их в сторону, к молодняку и самкам.

— Ты теперь для них бог плодородия, Игорь, — с усмешкой сказал Рат мне в ухо. — Раньше они жрали отраву и гниль. А теперь у них ресторанное меню. Они за тебя не то что провода перегрызут, они фундамент врагам подкопают.

— Мне не надо подкапывать фундамент, — прошептал я, глядя на этот пир. — Мне нужна информация. И безопасность.

— Будет, — кивнул Рат. — Любой разговор в этом городе, любой шёпот в подвале, любой план, начерченный на салфетке — всё будет у тебя на столе. Ты купил самую дешёвую и самую эффективную спецслужбу в мире, шеф. Ценой мешка риса и костей.

Я смотрел, как сотни зверьков поглощают мою стряпню. Зрелище было одновременно отвратительным и завораживающим. Это был мой теневой договор. Днём я кормлю людей и улыбаюсь аристократам. Ночью я кормлю подземелье.

Одна крыса, совсем мелкая, отбилась от стаи и подбежала к моему ботинку. Она подняла мордочку, дёрнула носом и, кажется, кивнула. А потом схватила кусочек сырной корки и юркнула в темноту.

— Ладно, — я вытер руки о фартук. — Пусть едят. Пошли, Рат. Мне ещё меню на открытие утверждать.

Мы поднялись наверх, оставив за спиной чавканье и шорох тысячи маленьких лапок.

В этом мире за всё надо платить. И лучше платить едой, чем кровью. Хотя, глядя на моих новых союзников, я понимал: если понадобится кровь, они её тоже добудут. И желательно — вражескую.

Есть три вещи, на которые можно смотреть бесконечно: как горит огонь, как течёт вода и как едят те, кто тебе предан. Главное — вовремя подкладывать добавку.

Я сидел за столиком у огромного панорамного окна, глядя на заснеженный Стрежнев. Город готовился к Рождеству, мигал гирляндами, суетился. А я чувствовал себя так, словно меня забыли в морозильной камере.

До открытия оставалось меньше суток.

Кухня была готова. Зал был готов. Меню было отработано до автоматизма. Не хватало только одного. Жизни.

Я достал телефон. Палец завис над контактом «Настя». Я не привык просить. Арсений Вольский никогда не просил, он отдавал приказы или покупал людей. Но Игорь Белославов… этот парень был моложе, и, видимо, сентиментальнее.

Гудки шли долго. Наконец, трубку сняли. На фоне слышался грохот посуды и чей-то смех.

— Алло, Игорюш! — голос сестры был запыхавшимся. — Что-то срочное? У нас тут завал!

— Привет, Настён, — я постарался, чтобы голос звучал ровно. — Не то чтобы срочное. Просто… слушай, может, вы всё-таки приедете? Хотя бы на день. Я оплачу билеты, лучший отель. Вовчика возьми, Дашу. Мне нужно, чтобы на открытии были свои.

Повисла пауза. Я слышал, как она кому-то махнула рукой (да как это вообще возможно?).

— Игорь, ну мы же обсуждали, — в её голосе появились нотки той самой «железной леди», которую я в ней воспитал. — У нас полная посадка. Алиева притихла, народ повалил валом. Если мы сейчас уедем, «Очаг» встанет. Кухня без Даши не справится, зал без меня рухнет. Мы не можем всё бросить.

Меня словно ударили под дых.

— Это же открытие, Настя. Мой первый большой проект в этом городе.

— Мы будем мысленно с тобой! — слишком бодро ответила она. — Ты же сам учил: бизнес на первом месте. Всё, братик, не могу говорить, клиенты ждут. Целую!

Гудки.

Я медленно опустил телефон. Экран погас, отразив моё лицо.

«Ты же сам учил».

Ну да. Учил. Быть жёсткими, прагматичными, ценить прибыль и репутацию. И я добился своего. Я создал идеальных монстров. Они выбрали мой ресторан, а не меня.

В груди заворочалось старое, знакомое чувство. Холодное и липкое. То самое, с которым жил Арсений Вольский в своей московской квартире, заставленной наградами. Успешный, богатый и абсолютно, стерильно одинокий.

— Ладно, — сказал я тишине. — Один так один. Не привыкать.

Настя нажала «отбой» и швырнула телефон на барную стойку. Её руки дрожали, но глаза горели лихорадочным, почти безумным блеском.

— Всё слышали⁈ — гаркнула она так, что посетители за ближайшим столиком вздрогнули и поперхнулись чаем.

Даша, стоявшая на раздаче, вытерла руки о фартук и кивнула. В её зелёных глазах плясали бесята.

— Он повёлся? — шёпотом спросил Вовчик, выглядывая из кухни с огромным тесаком в руке.

— Как миленький! — выдохнула Настя. — Обиделся. Голос такой несчастный был, я чуть сама не разрыдалась. Но если мы скажем ему сейчас, сюрприза не будет.

Она хлопнула в ладоши, привлекая внимание персонала.

— Так, народ! У нас режим «Военная тревога». У вас десять часов. Закрываемся на спецобслуживание! Табличку на дверь!

— А как же выручка? — робко пискнула новая официантка.

— К чёрту выручку! — рявкнула Настя, срывая с себя фартук. — У брата премьера!

На заднем дворе уже фырчала «Газель» Николая Грома. Фермеры, кряхтя, грузили коробки. Даша выскочила на улицу, на ходу застёгивая пуховик.

— Мясо взяли?

— Обижаешь, дочка! — прогудел Степан, легко закидывая в кузов половину туши. — Лучший отруб. Свечин таким бы подавился от зависти.

— Соленья? — Настя бегала вокруг машины с планшетом. — Вовчик, ты свои ножи взял? Кирилл, ты за рулём, ты у нас самый спокойный, гнать не будем, но долететь должны к утру!

Вовчик, пыхтя, тащил ящик с инструментами.

— Настя, а если он нас уволит за самоуправство?

— Не уволит, — усмехнулась Даша, запрыгивая в кабину. — Сначала накормим, потом напоим, а потом он будет плакать от счастья. Это военная операция по доставке тепла, Вова. Пленных не брать!

Мотор взревел. Старенький грузовичок, чихнув выхлопом, рванул с места, поднимая снежную пыль. Зареченский конвой выдвинулся на Стрежнев.

Я не знал, что происходит в Зареченске. Я знал только, что у меня на кухне есть пыль. Микроскопическая, невидимая глазу нормального человека, но я её видел. Или придумывал, чтобы не думать о другом.

— Стоп! — мой голос хлестнул по ушам.

Су-шеф и три официанта замерли.

— Что это было, Серёжа? — я подошёл к молодому официанту.

Парень побледнел.

— Что… что было, шеф?

— Ты прошёл так, словно у тебя к ногам привязаны гири. Или ты слон?

— Нет, шеф…

— В этом зале акустика, как в оперном театре, — я говорил тихо, но каждое слово падало камнем. — Гость должен слышать музыку, звон бокалов и голос собеседника. Он не должен слышать, как ты шаркаешь подошвами. Ты должен плыть. Ты — тень, которая приносит счастье и еду. Понял?

— Понял, шеф.

— Ещё раз. Пройди от станции до третьего столика. Бесшумно.

Серёжа пошёл. Он старался так сильно, что вспотел.

— Плохо. Ещё раз.

Я гонял их час. Потом я переключился на кухню. Я заставил перемывать уже чистую посуду, потому что на одном бокале нашёл след от высохшей капли воды.

— Это не помытый бокал, — внушал я посудомойке, пожилой женщине, которая, кажется, уже начала молиться. — Это линза, через которую гость смотрит на мир. Если линза грязная, мир кажется ему дерьмом. А если мир — дерьмо, то и еда будет невкусной. Вы хотите, чтобы моя еда была невкусной?

— Нет, господин Белославов! — хором ответила кухня.

Я сублимировал, переплавлял обиду и одиночество в перфекционизм. Это было топливо, на котором я работал в прошлой жизни, и оно до сих пор отлично горело.

Ярость — отличная приправа, если уметь её дозировать.

К вечеру персонал меня ненавидел. Но столы стояли по линейке, стекло сияло так, что на него было больно смотреть, а заготовки в холодильниках были разложены с педантичностью патологоанатома.