Её глаза округлились. Она медленно повернула голову к мониторам. Там, в чате трансляции, лента комментариев летела с такой скоростью, что её невозможно было прочитать. Но смайлики с черепами и огнём были видны отчётливо.

— Приятного аппетита, — улыбнулся я.

Иногда, чтобы победить врага, не нужно бить его ножом. Достаточно просто дать ему микрофон и позволить говорить.

Ожидание в кулинарии — это не пассивный процесс, это искусство не испортить момент, когда магия тепла превращает разрозненные ингредиенты в единое целое, но пока духовка делает свою работу, повар не имеет права просто стоять и смотреть на таймер.

В студии повисла странная пауза. Рекламный блок закончился, красная лампочка «В эфире» снова загорелась, но главного события — готового мяса — нужно было ждать ещё сорок минут. Для телевидения это вечность. Зритель не будет смотреть на закрытую дверцу духовки, ему нужно действие.

Зубова нервно обмахивалась веером, который ей подсунул один из ассистентов. Грим на её лице поплыл от жара софитов и пережитого стресса, и теперь она напоминала тающую восковую куклу. Она явно не знала, чем занять руки и эфирное время. Её «магия» требовала пафоса и мгновенного результата, а томление в печи в её сценарий не вписывалось.

— Антонина, — я нарушил тишину, улыбаясь в камеру. — Пока наше основное блюдо насыщается теплом, предлагаю не терять времени. Русское застолье немыслимо без закуски. Как насчёт лёгкого салата?

Зубова фыркнула, презрительно скривив губы.

— Салата? — переспросила она так, будто я предложил ей съесть подошву от сапога. — Ты имеешь в виду эту траву для кроликов? Настоящие аристократы не забивают желудок силосом перед приёмом имперской дичи!

— Настоящие аристократы знают, что свежие овощи помогают пищеварению, — парировал я, доставая из холодильника кочан пекинской капусты. — К тому же, контраст горячего жирного мяса и хрустящего, холодного салата— это классика баланса.

Я положил капусту на доску. Она была упругой, светло-зелёной, с нежными кучерявыми листьями.

— Пекинская капуста, огурец, яйцо и зелёный лук, — объявил я. — Проще не бывает. Но в этой простоте и есть вкус.

Снова взял нож.

— Смотрите, — сказал я, обращаясь к зрителям. — Капусту не надо мучить. Её надо уважать.

Нож вошёл в кочан. Раздался сочный, аппетитный звук: хрум-хрум-хрум. Это был звук свежести и здоровья. Я шинковал быстро, но не агрессивно. Тонкие ленты капусты падали в миску, создавая зелёную горку.

— Это что, корм для скота? — не унималась Антонина. Она решила принять вызов, но по-своему. Её помощники вытащили какие-то вялые листья салата айсберг, которые выглядели так, будто умерли своей смертью ещё неделю назад. — Мой салат будет называться «Изумрудный Грот»!

Она схватила нож и начала кромсать свой салат крупными, неряшливыми кусками. Она нервничала. Её движения были рваными и злыми.

Я же продолжал работать в своём ритме.

— Секрет прост, — говорил я, нарезая огурец ровными, аккуратными кубиками. Запах свежего огурца мгновенно разлетелся по студии, перебивая тяжёлый, удушливый аромат духов Антонины. Оператор, стоявший рядом с камерой, шумно втянул носом воздух. — Яйца варим ровно семь минут. Не десять, не пятнадцать. Семь. Тогда желток остаётся ярким, как утреннее солнце, и нежным, как масло. А если переварить, то получите синий резиновый мячик.

Я почистил яйца. Покрошил в миску к капусте и огурцам. Добавил мелко нарезанный зелёный лук.

— Зелень — это характер, — пояснил я. — Она даёт дерзость.

Антонина тем временем закончила мучить свой «Айсберг». Её миска выглядела как компостная яма: крупные куски листьев, какие-то непонятные фиолетовые цветы и, конечно, щедрая порция очередного порошка, который она высыпала с видом великой колдуньи.

— А теперь, — провозгласила она, — главный ингредиент! Соус «Императорский»!

Она с пафосом достала из-под стола литровую банку магазинного майонеза. Того самого, дешёвого, с загустителями, крахмалом и сроком годности в три года. Она плюхнула огромную ложку этой белой, трясущейся субстанции в свой салат.

— Майонез, — поморщился я. — Антонина, вы серьёзно? «Императорский» из пластикового ведра?

— Это проверенная классика! — взвизгнула она. — А чем ты будешь заправлять? Сметаной? Скука!

— Нет, — я достал венчик и чистую миску. — Я буду заправлять майонезом. Но настоящим.

— Что значит настоящим? — она подозрительно прищурилась. — Майонез растёт в банках на полках супермаркетов!

— Майонез рождается здесь и сейчас, — ответил я, разбивая яйцо и отделяя желток. — Засекайте время. Тридцать секунд.

Я бросил желток в миску. Добавил ложку острой горчицы, щепотку соли, немного сахара и выжал сок из половинки лимона.

— Магия эмульсии, — сказал я, начиная взбивать. Венчик замелькал. — Вливаем масло тонкой струйкой. Не спешим. Желток и масло должны подружиться.

Масса на глазах начала густеть, белеть, становиться пышной и глянцевой.

— Видите эту текстуру? — я поднял венчик. С него лениво стекала густая, кремовая лента домашнего соуса. — Это связь крепче брачной. Гладкая, однородная и без единого комочка. Только чистый вкус.

Я заправил салат, аккуратно перемешал его двумя ложками, поднимая капусту снизу вверх, чтобы не помять её, а лишь обволочь соусом.

Зубова злобно мешала своё месиво, превращая салат в кашу. Её майонез не обволакивал, он лежал жирными комками.

Дзынь!

Сорок пять минут прошли.

— Момент истины! — объявил Увалов за кадром.

— Достаём! — скомандовал я.

Надел прихватки и открыл духовку. На меня пахнуло жаром и таким ароматом, что у половины съёмочной группы, я уверен, подкосились колени. Запах печёного мяса, томлёного лука и расплавленного сыра.

Я поставил форму на деревянную подставку. Сырная корочка была золотистой, местами чуть коричневатой, она ещё пузырилась и «дышала», выпуская струйки пара. Сок на дне формы кипел.

Антонина тоже открыла свою печь. Из её духовки вырвалось облако странного пара. Она достала свой противень. И в студии повисла тишина.

То, что лежало в её форме, с трудом поддавалось описанию. Из-за «магического порошка», который она сыпала на сыр, корочка приобрела неестественный, ядовито-фиолетовый оттенок. Она не расплавилась, а затвердела, стала похожа на пластик. Мясо плавало в какой-то мутной, серой жиже.

Запах… Это было худшее. Пахло не едой, а химией, с нотками палёной пластмассы.

— Вуаля! — неуверенно произнесла Зубова, пытаясь закрыть спиной свой «шедевр». — Имперский каприз! Цвет… цвет символизирует высшую магию!

— Цвет символизирует то, что вы переборщили с красителем в ваших порошках, — тихо заметил я.

К нам подошли дегустаторы. Это были не подставные критики, а члены съёмочной группы: оператор, осветитель и сам Увалов. Самая честная публика.

Оператор, крупный мужчина, который весь эфир глотал слюну, первым направился к моему блюду. Я отрезал ему щедрый кусок, захватывая все слои: сочное мясо, мягкий лук, пропитанный соками картофель и тягучую сырную шапку.

Он отправил кусок в рот. Замер и прикрыл глаза.

— Игорь… — промычал он с набитым ртом. — Это… это как у бабушки в деревне. Только лучше. Картошка… она вся пропиталась… Мясо тает… М-м-м!

Он потянулся за добавкой, забыв про камеры.

Увалов, как человек статусный, решил начать с блюда «звезды» Зубовой. Он с опаской отковырнул кусочек фиолетовой корки и немного мяса. Понюхал. Поморщился. Но всё-таки положил в рот.

Лицо директора вытянулось. Он перестал жевать. Его глаза забегали в поисках салфетки.

— Ну как? — требовательно спросила Антонина. — Чувствуете мощь вепря?

— Чувствую… — выдавил Увалов, с трудом проглатывая. — Кислит. Сильно кислит. И отдаёт… мылом?

— Каким мылом⁈ — взвизгнула Зубова. — Это редчайшая эссенция лунного лотоса!