Я закрыл дверь и вернулся в зал. Подошёл к окну, выглянул на улицу.

Снег падал густыми, неестественно крупными хлопьями. Он не кружился, а падал отвесно, тяжело, словно кто-то высыпал с неба тонны белого пепла.

Марьяна была права в одном — зима будет аномальной. Я чувствовал это кожей.

Но холод шёл не только с севера. Он шёл от людей, которые начали на меня охоту. От тех, кто сидел в высоких кабинетах, в старых особняках и в тайных лабораториях.

Из-под стола бесшумно вылез Рат. Он вскарабкался на подоконник и тоже уставился в темноту, подёргивая усами.

— Холодом тянет, шеф, — пропищал он, и в его голосе не было привычной иронии. — Нехорошим холодом.

— Чувствуешь? — спросил я.

— Только слепой этого не увидит, — хмыкнул крыс. — Но мы ведь с тобой зрячие.

— Да, зрячие… — пробормотал я, глядя в окно. — Это и беспокоит. Почему именно я вижу.

Утром ко входу «Очага» подкатил чёрный представительский седан.

Никакой тонировки «в ноль», никакой громкой музыки или визга шин. Машина просто остановилась, и из неё вышел не бритоголовый амбал с битой, а сухопарый старик в безупречном, хоть и слегка поношенном костюме-тройке.

Мы с командой как раз разгружали машину с продуктами. Вовчик замер с мешком картошки на плече. Даша, которая ждала на крыльце, машинально сунула руку в карман фартука, даже боюсь предположить, что она там носит.

Старик подошёл ко мне и слегка поклонился. С достоинством, без подобострастия.

— Господин Белославов?

— Допустим, — я вытер руки тряпкой, не сводя глаз с машины. Стёкла были тёмными, кто сидел внутри, не разглядеть.

— Госпожа Алиева желает вас видеть, — произнёс он скрипучим, но твёрдым голосом. — Она просит уделить ей час вашего времени.

— Просит? — переспросил я, усмехнувшись. — Обычно Алиевы не просят. Они требуют, угрожают или присылают санитарную инспекцию.

— Времена меняются, господин Белославов, — старик посмотрел на меня выцветшими глазами. В них была такая тоска, что мне стало не по себе. — Она не приказывает. Она приглашает. Дело касается семьи. Исключительно семьи.

Я посмотрел на Дашу. Она уже спрыгнула с крыльца и встала рядом, сжимая что-то в кармане так, что ткань натянулась.

— Даже не думай, Игорь, — процедила она сквозь зубы. — Это ловушка. Заманят в особняк, и ищи-свищи потом. Сделают из тебя шашлык и скажут, что так и было.

На крыльцо выскочила Настя. Она была бледна, руки теребили край свитера.

— Игорь, это слишком опасно. Ты же знаешь, кто они. После того, что ты сделал с Муратом…

— Я ничего с ним не делал, — напомнил я. — Он сам себя закопал.

Я перевёл взгляд на машину. Интуиция, обострённая лесным мёдом и вчерашним адреналином, молчала. Вернее, она не вопила об опасности. Она шептала о чём-то другом. О тяжести и безнадёжности.

— Я поеду, — решил я.

— Ты чокнутый? — выдохнула Даша.

— Возможно. Но я должен знать, что им нужно. Врага надо знать в лицо, особенно когда он меняет тактику.

Я подошёл к Насте и взял её за руку. Незаметно похлопал по своей пуговице-камере, которую мне вернул Макс.

— Вот здесь всё будет видно. Подключись к моему каналу через ноут. Ты будешь видеть и слышать всё, что вижу я. Если сигнал прервётся или я скажу кодовое слово «пересолено», то звони Петрову.

Настя поджала дрожащие губы, но кивнула.

— Хорошо. Но если ты не вернёшься к обеду, я сама пойду туда. И я возьму с собой канистру бензина.

— Договорились, — я улыбнулся и повернулся к дворецкому. — Ведите. Только если это экскурсия в один конец, учтите: мой су-шеф бегает быстро, а злится ещё быстрее.

Старик лишь печально качнул головой и открыл мне заднюю дверь.

В особняке Алиевых, и правда, было тихо, как и сказала Марьяна. Раньше, судя по слухам, здесь кипела жизнь. Охрана на воротах, слуги, снующие туда-сюда, курьеры с деньгами и товаром. Теперь ворота были распахнуты, будки охраны пустовали. Двор был чисто выметен, но в этом порядке чувствовалась заброшенность. Так выглядят музеи в санитарный день.

Мы вошли в дом.

Тяжёлый, спёртый воздух ударил в нос. Пахло лекарствами.

— Сюда, пожалуйста, — дворецкий повёл меня по длинному коридору.

Паркет скрипел под ногами. Со стен на меня смотрели портреты предков: суровые мужчины в папахах, женщины в золоте. Казалось, они провожают меня взглядами, полными осуждения.

Мы вошли в главный зал. Огромный камин, в котором едва тлели поленья, не давал тепла. Шторы были задёрнуты, пропуская лишь узкие полоски серого утреннего света.

В глубоком кресле, укутанная в клетчатый плед, сидела она.

Фатима Алиева. «Крёстная мать» Зареченска. Женщина, чьё имя заставляло рыночных торговцев бледнеть, а чиновников судорожно искать взятки.

Я ожидал увидеть «железную леди», полную ярости. Готовую к бою.

Но я увидел иссохшую старуху.

Её лицо, некогда властное, превратилось в маску, обтянутую жёлтой кожей. Глаза ввалились, руки, лежащие на подлокотниках, напоминали птичьи лапы.

Она умирала. Это было видно сразу.

Я машинально, не задумываясь, включил своё новое «зрение». Попытался почувствовать магию. Я искал следы проклятия Марьяны. Чёрную паутину порчи, «сухотку», о которой говорила ведьма. Но ничего не было. Аура Фатимы была тусклой, но чистой от магии.

Это была биология. Злая, беспощадная природа. Рак. Он пожирал её изнутри, методично и неотвратимо, выпивая жизнь клетка за клеткой.

— Не ищи ведьм, повар, — раздался её голос. Хриплый, но всё ещё властный. — Марьяна тут ни при чём.

Она перехватила мой взгляд. Усмехнулась, и эта улыбка больше напоминала оскал черепа.

— Садись. В ногах правды нет.

Я сел в кресло напротив.

— Это опухоль, — констатировала она, словно говорила о погоде. — Справедливость организма. Четвёртая стадия. Метастазы везде, где только можно.

— Врачи? — спросил я. Глупый вопрос, но надо было что-то сказать.

— Бессильны, — она махнула костлявой рукой. — Я выписывала лекарей из столицы. Даже одного шарлатана из Германии привозили. Магия не лечит то, что прописано в книге судьбы, Белославов. Она может заштопать рану, срастить кость, даже убрать яд. Но когда твоё собственное тело решает тебя убить… тут бессилен даже сам Император.

Она закашлялась. Тяжело, с булькающим звуком. Дворецкий тут же возник рядом, подал стакан воды и салфетку. Она вытерла губы, и на белой ткани осталось красное пятнышко.

— Я умираю, Игорь. И это не спектакль, чтобы разжалобить тебя. У меня нет времени на театр.

— Зачем вы меня позвали? — спросил я прямо. — Позлорадствовать? Или попросить прощения? Если второе, то зря. Я не священник.

Фатима посмотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом. В глубине её глаз всё ещё тлели угли той самой жестокости, которая построила её империю.

— Мне не нужно твоё прощение, мальчик. Я делала то, что должна была, чтобы моя семья была сильной. И я отвечу за это перед Всевышним, а не перед поваром.

Она пошевелила пальцами, подзывая дворецкого. Тот подал ей папку.

— Ты слышал про Мурата? — спросил она.

— А что с ним? — почему-то этот вопрос меня напряг. К чему говорить о сыне, которого она самолично сдала полицейским?

— Его убили…

— Что⁈

«Закон равновесия на кухне прост: если ты пересолил суп, ты не можешь просто вытащить соль обратно. Тебе придётся добавить воды, овощей, увеличить объём. Так и в жизни: нельзя стереть зло, можно только разбавить его добром. И надеяться, что кастрюля не треснет».

— Мне сказали, что сердечный приступ в камере предварительного заключения. Нервы, стресс…

— Но вы не верите?

— Ложь, — отрезала она. — У Мурата было сердце быка. Он мог пережить что угодно, кроме собственной глупости. Его убрали. В тюрьме.