Это был момент истины. Кухня была лишь прелюдией. Настоящая готовка — готовка моей судьбы и будущего бизнеса — должна была начаться за закрытыми дверями кабинета, в клубах табачного дыма.

Я встретился взглядом с Лейлой. Она едва заметно кивнула, её глаза говорили: «Ты справишься. Мы прикроем здесь». Вероника послала мне ободряющую улыбку, покручивая бокал. Мой тыл был надёжно защищён.

Я встал и направился вслед за «тузами» этого города. В руке ещё чувствовалась приятная усталость от ножа, а в голове прояснилось. Я накормил врага. Я заставил его признать меня. Теперь осталось главное — не дать ему себя сожрать на десерт.

Переговоры с сильными мира сего похожи на разделку рыбы фугу. Одно неверное движение ножом, одно лишнее слово — и вместо деликатеса ты получаешь смертельный яд. Главное — не показывать рукам, что они дрожат.

Дверь кабинета отсекла нас от звона фарфора и женского смеха. Атмосфера здесь изменилась мгновенно. Если в обеденном зале царили тепло, запахи еды и лёгкий кураж, то здесь воздух был прохладным, плотным и пах дорогим табаком и старыми деньгами.

Граф Яровой по-хозяйски расположился в глубоком кожаном кресле у камина, хотя кабинет принадлежал Бестужеву. Он достал из кармана портсигар, щёлкнул крышкой и неторопливо выбрал сигару. Его движения были скупыми и точными.

Князь Оболенский, всё ещё с закатанными рукавами и расстёгнутым воротом сорочки, рухнул на диван напротив. Бестужев же занял место за своим столом, стараясь держаться нейтрально, как рефери на ринге.

Я сел в свободное кресло напротив Ярового. Спину держал прямо, но позу принял расслабленную. Я не проситель, а партнёр. Пусть и младший.

— Сигару, Игорь? — предложил граф, отсекая кончик своей гильотиной.

— Благодарю, воздержусь. Берегу рецепторы.

Яровой кивнул, словно ожидал такого ответа, и раскурил сигару. Клубы ароматного дыма поплыли к потолку.

— Что ж, — начал он, выпуская струйку дыма в сторону камина. — Буду честен. Твой стейк был великолепен. Эта «ручная работа»… в ней есть определённый шарм. Архаичный, но притягательный.

— Рад, что вам понравилось, — кивнул я.

— Но давайте отделим котлеты от мух, как говорят в вашей среде, — тон графа стал жёстче, металлическим. — Твой талант бесспорен. Но талант часто бывает разрушителен для экономики. Мои заводы кормят миллионы людей. Твоя кухня пока что не накормит даже сотню за вечер. Мы в разных весовых категориях, юноша.

Он подался вперёд, и пламя камина отразилось в его холодных глазах.

— Ты пытаешься играть в революцию, Игорь. Но революции хороши в учебниках истории. В бизнесе они ведут к хаосу и убыткам. Ты критикуешь «химию», но именно она позволяет накормить рабочего, солдата и школьника за копейки. Ты готов взять на себя эту ответственность? Накормить всю империю своим… филе миньон?

Вопрос был с подвохом. Скажу «да» — он сочтёт меня опасным безумцем и уничтожит. Скажу «нет» — признаю поражение.

— Я не собираюсь кормить миллионы, господин Яровой, — спокойно ответил я, глядя ему в глаза. — И я не собираюсь заменять ваши заводы. Моя цель другая.

— И какая же?

— Стандарт. Я хочу создать премиум-сегмент. Люди, которые едят вашу «Быстро-кашу» или армейские пайки, и так не придут в моё кафе. И пусть даже у них будут на это деньги, но, будем честны, нет запроса. А те, кто придёт ко мне… они уже переросли химию. Они хотят вкуса.

Оболенский, до этого молча крутивший в пальцах незажжённую сигару, гулко хохотнул.

— Всеволод, ну что ты набычился? Парень дело говорит. Это же классическое разделение рынка. Ты — это конвейер. А у него ручная сборка, эксклюзив. Одно другому не мешает.

Князь подался вперёд.

— Наоборот, наличие элитного продукта повышает престиж всей индустрии еды. Если в империи есть высокая кухня, значит, мы не лаптем щи хлебаем. Пусть играется в свои стейки. Тебе-то что? Твои миллиарды на госконтрактах никуда не денутся.

Яровой задумчиво покачал головой, взвешивая аргументы.

— Логика в этом есть, — признал он неохотно. — Элитарность мне не враг. Враг мне — популизм.

Он снова посмотрел на меня, и теперь в его взгляде читалась не угроза, а деловое предложение.

— Хорошо, Белославов. Я вас услышал. Стройте своё кафе в банке. Играйте в высокую кухню, развлекайте аристократию. Я даже дам команду своим церберам из санэпидемстанции ослабить хватку.

Я чуть не выдохнул. Это была победа. Но я знал, что сейчас будет «но».

— Но есть условие, — продолжил граф, стряхивая пепел. — Вы не лезете в социальный сектор. Никаких атак на мои поставки в армию, школы, больницы и тюрьмы. Там нужна калорийность, срок хранения и цена, а не ваши «вкусовые нюансы». Если ваше шоу или ваши интервью начнут дискредитировать мои госконтракты…

Он сделал паузу, и воздух в кабинете, казалось, стал ледяным.

— … я вас раздавлю. Не как конкурента. Как вредителя.

— Я повар, господин Яровой, а не политик, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Пока меня не трогают — я готовлю. Моё шоу будет про вкус, а не про разоблачения. Мне нет дела до армейской тушёнки, пока она не оказывается в тарелке в дорогом ресторане под видом деликатеса.

Яровой усмехнулся уголком рта.

— Справедливо. Договорились.

Пока в кабинете делили рынки и сферы влияния, в гостиной особняка шла своя, не менее тонкая игра.

Анна Бестужева разливала чай в фарфоровые чашки. Она с нескрываемым любопытством разглядывала спутниц Игоря.

— Мой муж говорит, что Игорь — самородок, — нарушила тишину Анна, передавая чашку Свете. — Но я вижу, что его главная сила не в ножах. А в огранке. Редко встретишь мужчину, который умеет объединять вокруг себя таких… разных женщин.

Света приняла чашку, поправив очки.

— Игорь — это не просто повар, Анна Сергеевна. Это идея, — сказала она. — Идея о том, что можно жить и есть честно. Мы лишь помогаем этой идее звучать громче. Медиа любят героев, а он — идеальный герой нашего времени.

— А что скажете вы? — Анна повернулась к Веронике.

Зефирова медленно размешивала сахар.

— У него правильная энергетика, — произнесла она своим низким, бархатным голосом. — В этом городе слишком много мёртвой магии. Суррогатов, порошков, иллюзий. А он — живой. К живому теплу всегда тянутся. И люди, и… силы.

Лейла сидела на краю дивана. Ей было неуютно. Она привыкла к роскоши, но к другой — кричащей, восточной, тяжеловесной роскоши дома Алиевых. Здесь же всё было пропитано сдержанностью и родословными. Она чувствовала себя чужой.

Анна заметила её напряжение. Она подошла к Лейле и мягко, почти по-матерински, коснулась её плеча.

— Не бойтесь, милая, — тихо сказала баронесса. — Я знаю вашу историю. Смелость пойти против семьи — это редкое качество.

Лейла подняла на неё огромные тёмные глаза.

— Я теперь никто, — горько усмехнулась она. — Изгнанница. В вашем мире титулы значат больше, чем смелость.

— Ошибаетесь, — Анна улыбнулась, и в этой улыбке промелькнула сталь, свойственная женщинам её круга. — В нашем обществе статус «изгнанницы» очень часто предшествует статусу «фаворитки». Вы молоды, красивы и, судя по всему, умны. Вы выбрали правильную сторону. Держитесь Игоря. Он выведет вас из тени.

Женщины переглянулись. В этот момент между ними возникло что-то вроде негласного пакта. Они все были очень разными, они могли ревновать Игоря, соперничать за его внимание, но сейчас они поняли главное: они — одна команда. И высший свет, в лице Анны Бестужевой, только что выдал им пропуск.

Дверь кабинета открылась. Мы вышли в гостиную.

Яровой шёл первым. Он уже снова надел свою маску непроницаемой скуки. Никаких улыбок, никаких лишних жестов. Он коротко поклонился дамам, даже не взглянув на Лейлу, и направился к выходу.

— Благодарю за вечер, Александр, Анна, — бросил он на ходу. — Игорь, я запомнил наш разговор. Не разочаруй меня.