«Завидуй молча, тётка!»

— Пусть пишет, — сказал я спокойно. — Пусть захлебнётся собственной желчью. Мы ответим ей вежливым, официальным приглашением на дегустацию в наше будущее кафе. Это её добьёт.

Увалов посмотрел на бурлящую дискуссию, потом на цифры просмотров, которые росли в геометрической прогрессии, и, наконец, позволил себе полноценную улыбку.

— Чёрт с ней, с Зубовой! — он хлопнул ладонью по столу. — Мы сделали это! Рейтинги предварительно — космос! Всем шампанского!

Он вскочил, подбежал к сейфу, замаскированному под книжный шкаф, и извлёк оттуда ящик дорогого игристого. Видимо, припас на случай триумфа или, наоборот, чтобы залить горе.

— Открывай, Валя! — скомандовал он режиссёру. — Пьём!

Пробка хлопнула. Пенное вино полилось в подставленные бокалы, кружки и даже пластиковые стаканчики — что нашлось под рукой.

— За победу! — провозгласил Увалов.

Я сделал глоток. Шампанское было холодным и колючим. Но чего-то не хватало. Я огляделся. На столе у редакторов лежала только коробка засохших конфет и пачка печенья.

Пить брют с конфетами — это варварство.

— Семён Аркадьевич, — сказал я, ставя бокал. — Так дело не пойдёт. Победу нужно закусывать.

— А что делать? — развёл руками директор. — Буфет закрыт, доставка будет ехать час.

— У нас есть кухня, — напомнил я. — Студийная. Там остались продукты после съёмки перебивок?

Валентин кивнул.

— Остались. Багет, сыр, помидоры. Но плита выключена.

— Пять минут, — бросил я и вышел из пультовой.

Я спустился в студию. Здесь было тихо и темно, только дежурное освещение выхватывало контуры кухонного острова.

Включил свет над рабочей зоной. Нашёл багет, который уже начал черстветь. Творожный сыр в холодильнике. Банку вяленых томатов. Пучок базилика, сиротливо стоявший в стакане с водой.

Руки заработали сами собой. Это была мышечная память, помноженная на эйфорию.

Я нарезал багет ломтиками. Разогрел сковороду-гриль. Бросил хлеб на сухую поверхность. Запахло поджаренным зерном.

Пока хлеб румянился, я быстро смешал творожный сыр с рубленым базиликом и каплей оливкового масла. Вяленые томаты нарезал полосками.

Снял гренки. Натёр их зубчиком чеснока— быстро, едва касаясь, чтобы дать только аромат, а не остроту. Щедро намазал сырную смесь. Сверху кинул томаты. Поперчил.

Всё. Пять минут.

Я вернулся в пультовую с большим серебряным подносом, полным ярких, ароматных брускетт.

Запах чеснока, базилика и тёплого хлеба мгновенно перебил запах духов.

— О-о-о… — пронеслось по комнате.

Голодные телевизионщики, которые работали на износ последние сутки, смотрели на поднос как на святыню.

— Налетайте, — скомандовал я. — Это тапас. Лучшая закуска к шампанскому.

Поднос опустел мгновенно. Слышался только хруст багета и довольное мычание.

— Боже, Игорь… — прошамкала Лейла с набитым ртом. — Это гениально. Просто хлеб и сыр, но как вкусно!

Я снова взял свой бокал. Поднял его, глядя на команду. На Валентина, у которого под глазами залегли тени. На Свету, которая даже сейчас одной рукой ела, а другой строчила ответы в соцсетях. На операторов, редакторов, звуковиков.

— Я хочу сказать тост, — произнёс я, и все затихли. — Я — лицо этого шоу, — начал я, глядя им в глаза. — Моя физиономия на экране, моё имя в титрах. Но вы — руки, глаза и нервы этого проекта. Без Валентина я был бы просто говорящей головой. Без Светы обо мне знала бы только моя сестра. Без операторов зритель не увидел бы того сока, от которого сейчас сходит с ума губерния.

Я поднял бокал выше.

— Завтра мы проснёмся знаменитыми. Это приятно, но это опасно. С нас будут спрашивать вдвое больше. Нам придётся работать вдвое усерднее, чтобы удержать эту планку. Но это будет завтра. А сегодня… сегодня мы пьём! За команду «Империи Вкуса»!

— За команду! — грянуло в ответ.

Звон бокалов перекрыл телефонные трели. Света подошла ко мне и чокнулась своим стаканчиком с моим бокалом. В её взгляде больше не было продюсерского расчёта. Там было чистое, женское восхищение.

— Ты крутой, Белославов, — шепнула она. — Реально крутой.

Вечеринка была в разгаре, но мне нужно было выдохнуть. Я отошёл к панорамному окну студии, за которым расстилался ночной Стрежнев. Город сиял огнями. Где-то там, в тысячах квартир, люди прямо сейчас обсуждали мой рецепт, спорили, ругались, записывали ингредиенты.

Телефон в кармане вибрировал, не переставая. Я достал его. Десятки сообщений.

Настя:

«Мы гордимся! Мама Степана плакала, когда ты сказал про честную еду!»

Даша:

«Игорь, ты красавчик! Но фартук поправь, складка на животе была на 15-й минуте. Я записала!»

Вовчик:

«Я уже замариновал курицу. Завтра проверим!»

Я улыбнулся отражению в тёмном стекле.

Да, я выиграл битву за эфир. Я взял штурмом прайм-тайм и умы зрителей. Но я понимал, что главная война только начинается. «Магический Альянс» не простит такого успеха. Яровой может улыбаться мне в лицо, но его система будет сопротивляться. Зубова и ей подобные — это только первая волна грязи.

Теперь я — мишень. Большая, яркая, светящаяся мишень на всех экранах страны.

Но, глядя на огни города, я понял одну вещь: мне это нравится. Быть мишенью лучше, чем быть никем.

«Когда ты стоишь на вершине, ветер всегда дует в лицо. Можно закрыть глаза и спрятаться. А можно расправить крылья, или, в моём случае, надеть фартук, взять нож и приготовить из этого ветра что-нибудь вкусное».

Я разлепил один глаз. Настойчивое жужжание телефона заставило всё-таки проснуться. На экране светилось имя: «Максимилиан Дода».

Часы показывали девять утра. Для аристократа рановато, для чиновника — в самый раз. Я сел в кровати, чувствуя, как ноют мышцы.

— Слушаю, Максимилиан, — прохрипел я, прочищая горло.

— Доброе утро, Игорь! — голос Доды звучал бодро, даже слишком. Слышался звон посуды и какой-то домашний шум. — Надеюсь, не разбудил? Хотя, кому я вру, поварам спать долго не положено.

— Я уже на ногах, — соврал я. — Что-то срочное?

— Срочное? — он хохотнул. — Можно и так сказать. Ты опасный человек, Белославов.

Я напрягся. Мозг моментально начал перебирать варианты: проблемы с Алиевыми? Проверка в Банке? Кто-то траванулся курицей?

— В каком смысле?

— В прямом. Моя супруга вчера посмотрела твой эфир. Весь вечер она что-то записывала в блокнот, а сегодня с утра заявила мне, что если я не куплю ей точно такую же форму для запекания, как у тебя в кадре, то я останусь без ужина.

Я выдохнул, откидываясь на подушку.

— Передайте супруге моё почтение. И скажите, что форма — это просто глина. Главное — руки.

— О нет, друг мой, с женщинами это так не работает, — усмехнулся Дода. — Придётся покупать. Но звоню я не только пожаловаться на семейный быт. Как там наш объект?

Тон его мгновенно сменился с дружеского на деловой. Этот переход мне нравился. С Додой было просто: есть деньги, есть сроки, есть результат. Никакой лишней лирики.

— Идём с опережением, — ответил я. — Вчера заезжал туда перед съёмками. Вентиляцию прочистили, старая банковская система оказалась надёжнее, чем мы думали. Там тяга такая, что, если открыть заслонку полностью, повара в вытяжку засосёт.

— А Кузьмич?

— Кузьмич ворчит, но делает. Я пообещал ему и бригаде премию, если сдадут чистовую отделку к двадцать пятому декабря.

В трубке повисла тишина, а потом раздался довольный смешок.

— Знаю. Этот хитрый жук мне уже звонил в семь утра. Пел тебе дифирамбы. Сказал: «Наконец-то нормальный мужик руководит, а не эти пиджаки с калькуляторами». Он готов там ночевать за такие деньги.