— Идём?

Мы вышли на улицу под одобрительный шёпот гостей. Морозный воздух показался мне особенно вкусным после пряного духа солянки.

— Ты невыносим, — выдохнула Света, когда мы отошли подальше. — Я думала, у меня сердце остановится. «Симфония»! «Два крыла одной птицы»! Ты это заранее придумал?

— Импровизация — душа кулинарии, — усмехнулся я. — Но солянка и правда была отличной.

Я посмотрел на окна «Старого Света», где Верещагин теперь с гордостью обходил столики, принимая поздравления.

Иногда лучший способ победить врага — это не пытаться его уничтожить, а просто пожать ему руку и похвалить его суп. Особенно если суп того стоит.

Мы снова перешли улицу, оставив за спиной уютный «Старый Свет». Впереди нас ждал моя «Империя Вкуса». Точнее, пока это был скелет левиафана, которого мы пытались оживить с помощью денег Доды, моих амбиций и какой-то матери.

Контраст ударил по ушам, стоило нам только нырнуть под защитную сетку строительных лесов. Тишина и звон столовых приборов сменились визгом циркулярной пилы и ритмичным, утробным долблением отбойного молотка где-то в недрах здания.

Света закашлялась. Я же вдохнул полной грудью. После стерильной вежливости Верещагина этот первобытный хаос казался мне честнее.

Нас встретил Кузьмич. Прораб выглядел так, словно не спал со времён коронации Петра IV. Под глазами залегли тёмные мешки, в жёстких седых волосах застряли куски штукатурки, а рабочий комбинезон напоминал карту боевых действий. Но глаза у него горели тем самым безумным азартом, который бывает у людей, понимающих, что они творят историю.

— Барин! — рявкнул он, перекрикивая визг болгарки. В его устах это старорежимное обращение звучало без подобострастия, скорее с ироничным уважением. — Явились, не запылились! А мы тут, понимаешь, все возможные рекорды бьём!

Он вытер грязные руки о штанину и протянул мне широкую ладонь. Я пожал её, чувствуя мозолистую жёсткость.

— Вижу, Кузьмич, вижу, — я кивнул на стены главного зала.

Ещё неделю назад здесь торчала голая кирпичная кладка и змеились провода. Сейчас стены были идеально выведены под покраску.

— Гляди сюда! — Кузьмич потащил нас в центр зала. — Вентиляцию вчера снова гоняли. Инженеры хотели сэкономить на мощности, но я им сказал: «У Белославова на кухне ад будет, там черти жарятся, нужна тяга, как в турбине!». Тянет так, что шапку с головы срывает! Если кто курить вздумает, то дым даже до носа не долетит, сразу в трубу.

Я прошёлся по залу, касаясь стен, проверяя углы. Качество было запредельным. Обычно на стройках халтурят, прячут косяки под гипсокартоном, но здесь мужики пахали на совесть.

— Как ты их мотивируешь, Кузьмич? — спросил я, глядя на сварщика, который висел под потолком, колдуя над креплениями для люстры. — Дода, конечно, платит щедро, но за деньги так не работают.

Кузьмич хмыкнул, доставая из кармана мятую пачку папирос, но, вспомнив про Свету, спрятал обратно.

— Так ведь интересно, Игорь. Дода премию обещал, это да. Но мужики… они же слышат, что в городе говорят. Что Белославов строит не какой-то там кабак для жирных котов, а храм жратвы. Им, понимаешь, лестно. Говорят: «Внукам покажу, скажу, что я тут плитку клал, когда шеф ещё только начинал всех нагибать».

— Храм жратвы, — усмехнулась Света, отряхивая пыль с рукава пальто. — Звучит грубовато, но точно.

— Пойдёмте вниз, — я махнул рукой в сторону лестницы, ведущей в подвал. — Хочу посмотреть сердце.

Если зал — это лицо заведения, а кухня его руки, то подвал в моём проекте был его тайной душой. Мы спустились по бетонным ступеням. Здесь было прохладнее и тише. Шум стройки сюда долетал приглушённым гулом.

Кузьмич открыл тяжёлую герметичную дверь.

— Принимай работу, шеф. Всё как на чертежах, даже лучше. Я сам за кладкой следил, каждый блок проверял.

Мы вошли в камеру сухого вызревания мяса.

Света тихо ахнула. Это было похоже не на склад, а на пещеру горного короля. Стены от пола до потолка были выложены блоками розовой соли. Скрытая подсветка заставляла их светиться изнутри мягким янтарным светом.

Специальная климатическая установка поддерживала идеальную влажность и температуру. Соль должна была вытягивать лишнюю влагу из мяса и убивать бактерии, превращая обычную говядину в деликатес, насыщенный вкусом.

Я провёл рукой по шероховатой, тёплой на вид, но прохладной на ощупь стене.

— Кузьмич, ты волшебник, — честно сказал я. — На чертежах это выглядело скучнее.

— Старались, — буркнул прораб, явно довольный похвалой. — Тут ещё крюки будут из нержавейки, завтра привезут. И полки из дуба.

В дверном проёме столпились несколько рабочих в перепачканных робах. Они переминались с ноги на ногу, не решаясь войти в «святилище», но с любопытством поглядывая на меня. Усталые лица, въевшаяся в кожу пыль, грубые руки. Те самые люди, которые обычно остаются невидимками. Гости приходят в ресторан, восхищаются интерьером, едой, но никто не думает о тех, кто таскал мешки с цементом и дышал этой пылью.

Я повернулся к ним.

— Мужики! — голос эхом отразился от соляных стен. — Слушайте все.

Гул наверху стих, словно по команде, будто услышали меня и там.

— Вы делаете великое дело. Без этих стен, этой вентиляции и этой соли моя еда ничего не стоит. Я могу быть хоть трижды гением, но если крыша течёт, а в подвале плесень, то грош цена моему искусству.

Рабочие переглянулись. Кто-то смущённо кашлянул.

— Как только сдадим объект, — продолжил я, глядя в глаза каждому, — я лично накрываю поляну. Прямо здесь, в главном зале, ещё до официального открытия. Лучшее мясо, рыба, мои фирменные настойки, всё за мой счёт. И готовить буду я. Не су-шефы, не стажёры, а я сам. Буду бегать с подносом и обслуживать вас. Это будет лучший корпоратив в вашей жизни. Слово Белославова.

Повисла секундная пауза, а потом подвал взорвался одобрительным гулом.

— Во даёт! — восхищённо присвистнул молодой парень с валиком в руке. — Сам шеф накрывать будет!

— Ловим на слове, Игорь! — басом отозвался кто-то из темноты коридора. — Мы тогда к сроку кровь из носу, но закончим!

Кузьмич ухмыльнулся в усы, качая головой.

— Ну, ты, шеф, даёшь. Теперь они у меня не то что в две смены, они тут ночевать останутся, лишь бы твою стряпню попробовать. Ты ж для них теперь как рок-звезда.

— Они заслужили, — тихо ответил я. — Всё, Кузьмич, не буду мешать. Работайте. Если что нужно, звони напрямую, без посредников.

Мы выбрались на улицу. Шёл мягкий, пушистый снег, укрывая грязь и несовершенства этого мира белым одеялом. Света глубоко вдохнула и взяла меня под руку, прижимаясь к плечу. Я чувствовал, как её бьёт лёгкая дрожь, но не от холода, а от возбуждения. Она любила силу, любила успех, и сегодня я дал ей двойную дозу.

— Ты сегодня был великолепен, — прошептала она мне на ухо, когда мы медленно пошли в сторону отеля. — Сначала этот номер с Верещагиным… Знаешь, это был высший пилотаж пиара. Просто гениально. Превратить конкурента в союзника, публично поклониться… Яровой сейчас, наверное, в своём особняке грызёт фамильный скипетр от злости. Он-то рассчитывал на войну, на грязь, а ты вышел весь в белом.

Я остановился и посмотрел на неё. Снежинки путались в её ресницах, таяли на разгорячённых щеках.

— Это не пиар, Света, — сказал я серьёзно. — Я не играл.

Она удивлённо приподняла бровь.

— Да ладно? Хочешь сказать, ты правда считаешь его суп «симфонией»?

— Пётр Семёнович — мастер, — твёрдо ответил я. — Он хранит то, что многие забыли. Без таких, как он, не было бы таких, как я. Если мы уничтожим классику, нам не от чего будет отталкиваться.

Мы продолжили путь. Снег скрипел под ботинками, создавая уютный ритм.

— Понимаешь, — продолжил я, подбирая сравнение, — Верещагин играет на скрипке. Чисто, академично и безупречно. А я играю на электрогитаре с перегрузом. Мы в разных жанрах, Света. Но музыка у нас одна — еда. Места в этом городе хватит всем. Тем более, после его солянки людям захочется чего-то острого, а после моего карри, чего-то домашнего. Мы будем гонять трафик друг другу.