Это была грязь. Тонны концентрированной грязи. Оружие, безусловно, мощное, но… грязное. Если я пущу это в ход, я уничтожу их репутации, но сам испачкаюсь по уши. Я стану таким же, как они, шантажистом.

— Полезно, — кивнул я сам себе. — Но это на чёрный день.

Я закрыл папку и навёл курсор на вторую. «Белославовы».

Клик.

Посыпались сканы. Старые, пожелтевшие листы бумаги с гербовыми печатями, рукописные заметки и фотографии.

Я открыл первый документ. Протокол заседания учредительного совета «Гильдии Истинного Вкуса». Дата: двадцать пять лет назад.

В списке присутствующих значились знакомые фамилии: Воронков, Оври, Долгоруков… И в самом верху списка: Иван Белославов и Елена Белославова.

Я перечитал строчку дважды. Родители Игоря и Насти, но теперь уже и мои, всё же столько случилось, что я успел породниться с ними. Листал дальше, глотая информацию кусками, как голодный волк. Письма отца, полные энтузиазма. Он писал о возрождении натурального хозяйства, о том, что магия не должна заменять вкус, а лишь подчёркивать его. Мать разрабатывала устав, создавала сеть поставщиков. Они строили мечту.

А потом тон документов изменился.

Появились отчёты о «финансовой нецелесообразности». Предложения от «сторонних инвесторов». Имя графа Ярового начало мелькать всё чаще. Он предлагал деньги. Много денег. За молчание. За то, чтобы Гильдия закрыла глаза на его химические эксперименты и саботаж натуральных продуктов.

Отец был категорически против. Я читал стенограмму его выступления:

«Мы продаём не еду, господа. Мы продаём душу народа. Если мы примем золото Ярового, мы станем соучастниками отравления Империи».

А потом я открыл последний файл. Это был не официальный протокол, а, скорее, внутренняя записка. Секретный меморандум для узкого круга.

«Иван Белославов — идеалист, который тянет нас на дно. Его отказ сотрудничать с „Альянсом“ ставит под угрозу финансовое благополучие всех членов Совета. Его устранение из руководства — вопрос выживания „Гильдии“. Если он не уйдёт добровольно, необходимо принять меры. Любые меры».

Внизу стояли подписи.

Баронесса Изабелла Оври. Размашисто, с завитками.

Граф Пётр Долгоруков. Чётко, по-военному.

И самая первая подпись, с жирным росчерком: Барон Константин Воронков.

Я откинулся на спинку стула.

Они предали идею, продали родителей. Мой отец не умер от несчастного случая или болезни. Его, и, вероятно, мать, «устранили». Слили. Уничтожили, чтобы получить деньги Ярового и спокойно жить в своих особняках, играя в аристократию.

Воронков. Тот самый «бумажный тигр», который жаловался мне на засилье химии. Тот самый, кто просил мандрагору для своих нужд. Он подписал смертный приговор моему отцу ради кошелька с золотом.

— Шеф? — тихо позвал Рат. Он перестал жевать и смотрел на меня с опаской. — Ты чего замер? Там всё так плохо?

— Нет, Рат, — мой голос звучал спокойно и страшно. — Там всё очень хорошо. Теперь я всё знаю.

Снегопад усилился. Я встал и подошёл к окну. Белые хлопья бились в стекло, пытаясь прорваться внутрь, в тепло.

Завтра в утром я пойду на встречу. В логово к предателям. К людям, которые построили своё благополучие на костях моей семьи. Завтрашний разговор будет совсем другим. Я не буду просить. И не буду предлагать партнёрство. Я приду, чтобы взять своё по праву крови и по праву памяти. И если они думают, что смогут откупиться от меня вежливыми улыбками и обещаниями, они глубоко заблуждаются.

Кровать подо мной прогнулась. Я почувствовал тепло чужого тела и запах духов — тонкий, цветочный, с лёгкой горчинкой.

Забавно, а ведь я так и не удосужился узнать, каким образом она проникает в мой номер. Может, мне это нравится? Этакий извращённый мазохизм. Или как правильно назвать? Эгоизм? Ведь ко мне тянется столь привлекательная особа, что мне не хочется её отталкивать. Но… боюсь, что придётся.

— Подъём, страна! — прошептала Света мне на ухо. Её голос был бодрым, деловым, но с той особой интонацией, которая предназначается только для двоих.

Я открыл глаза. Она сидела на краю кровати, уже в шёлковом халате, с идеальной укладкой, словно и не спала вовсе. В одной руке чашка кофе, в другой планшет. Настоящая акула шоу-бизнеса, которая даже в постели не выпускает штурвал из рук.

— Увалов ждёт нас в одиннадцать, — продолжила она, заметив, что я проснулся. — Нужно обсудить монтаж новой серии, и кое-что обсудить по дальнейшим сериям. Рейтинги прут, Игорь. Мы должны ковать железо, пока оно горячее.

Она поставила чашку на тумбочку и отложила планшет. Её рука скользнула по одеялу, находя мою ладонь. Пальцы у неё были тёплые и нежные.

— И… я соскучилась, — добавила она уже тише, наклоняясь ко мне. Её губы коснулись моей щеки, затем спустились ниже, к шее. — Вчера ты был такой… далёкий. Может, начнём утро с чего-то более приятного, чем планёрка?

В любой другой день я бы с радостью принял это предложение. Света была красивой, умной и страстной женщиной. Но сейчас внутри меня стоял такой холод, что я боялся её заморозить. Информация с флешки выжгла во мне всё, кроме желания справедливости. Или мести. Грань между ними стала слишком тонкой.

Я мягко, но решительно перехватил её руку и отстранился.

— Прости, Свет, — мой голос прозвучал хрипло со сна. Я сел, спуская ноги на пол. — Студия подождёт. У меня встреча с Воронковым.

Я встал и направился к ванной, чувствуя спиной её недоуменный взгляд.

— Опять? — в её голосе зазвенели металлические нотки продюсера, у которого рушится график. — Игорь, мы запускаем огромную машину. Ты не можешь исчезать каждый раз, когда тебе звонят какие-то старики. Эта твоя «Гильдия» не сделает тебе рейтинги!

Я остановился у зеркала. Из отражения на меня смотрел не молодой парень Игорь Белославов, а уставший мужчина с глазами Арсения Вольского. Глазами человека, который видел слишком много предательств.

— Рейтинги — это пена, Света, — сказал я, поворачиваясь к ней. — Сегодня они есть, завтра их нет. А «Гильдия» — это тоже работа. Вполне вероятно, что без неё «Империя Вкуса» рухнет при первом же серьёзном ветре.

Я начал одеваться. Белая рубашка, строгие брюки. Сегодня я не повар. Сегодня я коллектор, пришедший за старым долгом. Света встала с кровати. Она запахнула халат плотнее, словно отгораживаясь от меня.

— Ты ведёшь себя как эгоист, — бросила она. — Увалов выделил нам прайм-тайм. Вся команда пашет как проклятая. А ты… ты ставишь свои личные игры выше общего дела.

— Это не игры, — я застёгивал пуговицы, стараясь, чтобы пальцы не дрожали. — Это тоже работа. Просто другая её часть. Грязная. Тебе не нужно в этом участвовать.

— Я твой партнёр, Белославов! — она повысила голос. — Я имею право знать, что происходит! Почему ты такой? Вчера ты был королём бала, а сегодня смотришь на меня как на пустое место!

Я подошёл к ней вплотную. Мне хотелось обнять её, объяснить всё, рассказать про родителей, про Ярового, про подписи Воронкова. Но я не мог. Знание — это опасность. Пока она думает, что я просто капризная звезда, она в безопасности. Если она узнает правду, она станет мишенью.

— Поезжай на студию без меня, — сказал я ровно. — Я доверяю твоему вкусу. Монтируйте, утверждайте гостей. Всё, что вырешите, я подпишу. Мы ведь сняли всё, что хотели, материала там на несколько недель вперёд.

— Ты меня не слышишь, — она покачала головой, и в её глазах мелькнула обида. Не злость, а именно обида женщины, которую оттолкнули.

— Ладно, — бросила она уже у двери, сжимая в руке сумочку. — Разбирайся со своими стариками. Но… приезжай на студию, Белославов. Пожалуйста.

Дверь хлопнула громче, чем следовало. Эхо удара повисло в номере, смешиваясь с запахом остывающего кофе.