Когда мы вернулись на кухню, Верещагин устало оперся о стол.

— Вы были правы, Игорь, — тихо сказал он. — Соль. Надо было использовать соль.

— А вы были правы на счёт пыльцы, — признал я. — Без неё рыба была бы просто рыбой. А стала шедевром.

Мы пожали друг другу руки. На этот раз крепко и по-мужски. Света выключила камеру.

Перемирие на тарелке. Красивая фраза. Жаль только, что любая тарелка рано или поздно пустеет, и тогда приходится снова браться за ножи. Но уже не для готовки.

Хороший повар знает: если клиента правильно накормить, он, может, и не станет добрее, но хотя бы будет переваривать пищу, а не тебя.

Здание бывшего Имперского банка, которое теперь должно было стать флагманом моей скромной гастрономической империи, наконец-то затихло. Больше не визжали болгарки, не матерились плиточники, роняющие керамогранит на пальцы, и не пахло дешёвым табаком.

Сегодня была «отвальная». Или, если говорить красиво, гала-ужин для тех, кто своими руками собрал мою мечту из пыли и бетона.

В зале, где раньше чопорные клерки считали рубли, теперь стояли сдвинутые в один длинный ряд столы. За ними гудело, чокалось и смеялось человек сорок. Кузьмич, его бригада штукатуров, суровые электрики, сантехники с руками по локоть в татуировках, и их семьи. Жёны, дети, тёщи.

Я стоял на своей новой кухне и чувствовал себя капитаном тонущего корабля.

— Игорёк, а соли-то добавить? — раздался над ухом басовитый женский голос.

Я обернулся. Передо мной стояла Мария, жена бригадира каменщиков. Женщина монументальная, как Родина-мать, только в цветастом переднике.

— Мария, — выдохнул я, вытирая пот со лба. — Соль в самом конце. Иначе мясо сок отдаст раньше времени и будет как подошва вашего мужа.

— Поняла, — кивнула она и тут же зычно крикнула в сторону заготовочного цеха: — Танька! Ты слышала? Не соли пока! Шеф сказал, подошва будет!

На кухне царил управляемый хаос. Поскольку моя основная команда осталась в Зареченске оборонять «Очаг», а нанимать официантов для такого мероприятия было глупо, я пошёл на риск. Я пустил на кухню жён строителей. Это был, пожалуй, самый странный кулинарный оркестр в моей жизни.

— Татьяна! — гаркнул я, видя, как жена электрика с энтузиазмом шинкует морковь в пыль. — Отставить мелочь! Это рагу, а не каша для беззубых. Режьте крупнее, кубик два на два!

— Так не прожуют же, сынок! — всплеснула руками Татьяна, но нож послушно переставила.

— Прожуют, — заверил я, помешивая огромный чан с соусом. — У нас говядина томилась шесть часов. Её можно губами есть. Люда, следи за соусом! Он должен дышать, а не булькать, как ведьмин котёл! Огонь на минимум!

Люда, маленькая юркая женщина, тут же кинулась к плите, прикручивая конфорку.

Я чувствовал себя дирижёром. Только вместо скрипок и виолончелей у меня были ножи, половники и десяток громких, хозяйственных женщин, привыкших командовать дома, но здесь, на профессиональной кухне, смотрящих на меня с благоговейным ужасом и восторгом.

— Готово! — скомандовал я. — На раздачу!

Мы выносили еду на огромных стальных подносах. Никакой высокой кухни, никаких пинцетов и микрозелени, которую мужики всё равно смахнули бы как мусор. Это была честная и мощная еда.

Говядина, томлённая в тёмном пиве с черносливом, разваливалась на волокна от одного взгляда. Горы печёного картофеля, золотистого, обсыпанного свежим розмарином и чесноком, пахли так, что у меня самого сводило желудок. Домашние пироги с капустой и мясом, румяные, блестящие от масла. Когда я поставил последний поднос в центр стола, зал на секунду затих, а потом взорвался аплодисментами.

— Ну, Шеф… — Кузьмич, уже изрядно раскрасневшийся, поднялся со своего места. В руке он держал стопку с запотевшим «хлебным вином». — Ну, удружил.

Он обвёл взглядом своих людей.

— Мужики! И бабы! — Кузьмич кашлянул. — Мы много где работали. И особняки строили этим… благородным. И склады им же латали. Но чтобы вот так… Чтобы сам хозяин, да своими руками, да за один стол…

Он повернулся ко мне. Глаза у него были влажные, и не только от водки.

— Барон Свечин, когда мы ему дачу делали, нам даже кипятка не налил. Сказал — со своей водой приходить надо. А тут… За тебя, Игорь! За твой «Банк»! Чтоб стены стояли, чтоб крыша не текла, и чтоб касса всегда полная была! Ура!

— Ура!!! — грохнул зал так, что звякнули новые люстры.

Я смотрел на эти лица. Простые, грубые и честные. Они ели мою еду, нахваливали, макали хлеб в соус, вытирая тарелки до блеска.

Вот он. Мой электорат. Моя настоящая сила.

— Спасибо, Кузьмич, — я поднял свой бокал. — Без вас тут были бы только пыль и крысы. А теперь тут дом.

— Золотой ты мужик, Игорёк, — прочувствованно сказала Мария, подкладывая мне на тарелку самый большой кусок пирога. — Тощий только. Ешь давай, а то ветром сдует, пока со своими аристократами бодаться будешь.

Я ел, слушал байки электриков про то, как кого-то током шарахнуло, и чувствовал странное спокойствие. Аристократы в этом мире владели магией. Купцы — деньгами. А я начинал владеть умами. Через желудок, разумеется. Самый надёжный путь.

Гости разошлись глубоко за полночь. Света, уставшая, но довольная отснятым материалом («Это же социальный контент, Игорь! Народ будет рыдать от умиления!»), уехала в отель на такси.

Я остался один.

Тишина в пустом ресторане всегда особенная. Но сегодня мой рабочий день ещё не закончился.

Я запер входную дверь на два оборота, проверил сигнализацию и направился не к выходу, а вглубь кухни, к неприметной двери, ведущей в подвал. Туда, где раньше было главное хранилище Имперского банка, а теперь располагалась моя камера вызревания мяса и склады.

В подвале было прохладно и сухо. Я подошёл к огромному котлу, который Кузьмич называл «полковым». Пятьдесят литров.

— Ну что, — тихо сказал я в пустоту. — Время платить по счетам.

Я включил переносную газовую горелку. В котёл полетело всё, что осталось от готовки, но не пошло на стол. Это не были помои, упаси Боже. Это было «золото» для понимающих.

Крупные говяжьи кости с остатками мяса и хрящей. Корки от пармезана, которые я копил месяц (они дают бульону невероятную плотность). Обрезки овощей, хлебные горбушки, остатки соуса. И рис. Много риса.

Я варил гигантское, грубое, но невероятно наваристое ризотто. Запах поплыл по подвалу. На плече завозился Рат.

— Божественно, шеф, — пропищал он. — Ты превзошёл сам себя. Нотки старого носка, перепревшего сыра и чистой энергии. Ребята оценят.

— Это пармезан, крысиная ты морда, а не носок, — беззлобно огрызнулся я, помешивая варево огромным деревянным веслом. — Уж ты-то знаешь. Зови.

Рат спрыгнул на пол, встал на задние лапы и издал странный звук — что-то среднее между ультразвуковым свистом и щелчком.

Сначала ничего не происходило. А потом тени в углах подвала ожили.

Это было жутко. Если бы это увидел обычный человек, он бы поседел на месте. Из вентиляционных решёток, из щелей за стальными сейфовыми дверями, из-под стеллажей начала вытекать серая масса.

Они не бежали хаотично, как обычные грызуны. Они шли организованно, потоком. Серая река. Сотни, может быть, тысячи маленьких блестящих глаз вспыхнули в полумраке, отражая тусклый свет дежурной лампы.

Шорох лапок по бетону слился в единый гул, похожий на шум дождя.

— Они ждали, — прокомментировал Рат, забираясь обратно мне на плечо, чтобы быть повыше. Он явно наслаждался ролью полководца. — Вся армия здесь. Стрежневский гарнизон, портовые отряды, даже с вокзала делегация пришла. Ты обещал, и ты сделал.

Я с трудом подавил дрожь. Одно дело, дружить с одной умной крысой. Другое, кормить легион.

— Клеёнку! — скомандовал Рат.

Я заранее расстелил на бетонном полу длинную полосу плотной строительной плёнки.

Взявшись за ручки котла (тяжёлый, зараза), я наклонил его и выплеснул дымящееся густое варево на плёнку. Серо-коричневая масса, пахнущая сытным ужином, растеклась длинной дорожкой.