Даниэль тоже писала — поначалу почти каждый день, потом несколько раз в неделю, а за последние два месяца сообщения от нес едва ли приходили вообще. Мне недоставало ее посланий, но в то же время я считал, что так оно, пожалуй, и к лучшему. Нас разделял целый океан, и нам обоим нужно было жить дальше.

От кого я действительно обрадовался весточке, так это от своего прежнего шефа. Однажды от него пришел е-мэйл с вопросом, когда ожидать моего возвращения на работу. Я принял это за шутку, поскольку лично мне представлялось весьма сомнительным, что издательство путеводителей изъявит желание продолжать работать с сотрудником, угодившим в заголовки газет по такому поводу. Однако шеф оказался предельно серьезен. Он заявил, что я могу вернуться, как только почувствую себя в состоянии работать. Пожалуй, удивляться мне все-таки не стоило как-никак он всегда был не только моим шефом. но и другом. И даже более того: когда я вернулся в нью-йоркскую редакцию, у меня возникло чувство, будто он ощущает себя отчасти виноватым за произошедшее в Париже, так как идея отправить меня во Францию принадлежала именно ему. Чушь, естественно, но таким уж он был человеком.

Я прикончил свой кофе, выкинул в урну стаканчик вместе с недоеденной картошкой фри и покинул «Макдоналдс». Стоял конец ноября, и на улице уже подмораживало. Калейдоскопом хлопьев валил снег, и все кругом — улицы и тротуары — покрылось ярко-белой простыней, на которой прохожие оставляли грязно-коричневые следы. Народ поголовно натянул шапки и капюшоны от холода, а кое-кто вооружился зонтиком.

Если хочешь оставаться неузнанным, манхэттенский Чайна-таун — самое подходящее место. Несмотря на мой рост в сто девяносто да белый цвет кожи, азиаты не узнавали меня, — а если и узнавали, не подавали виду. Вот в других частях города мне периодически приходилось слышать что-нибудь вроде «Привет, Крот!» или «Эй, Ходячий мертвец!».

Я двинулся в сторону своего дома, располагавшегося на складской улице, где даже в разгар зимы воняло рыбой. Поприветствовав Джимми, исполняющего функции одновременно портье и консьержа, я двинулся по лестнице на пятый этаж, однако едва лишь достигнув своей площадки, замер. У моей двери кто-то сидел, привалившись к ней спиной и подтянув колени к груди.

Еще один «фанат»? Помимо идиотов, обзывающих меня Кротом, существовала и другая категория, включающая как мужчин, так и женщин, — эти подходили ко мне и завязывали разговор. И неважно, где я находился — в парке, баре или ресторане, — они просто материализовывались рядом и принимались чесать языком. Большинству, подозреваю, всего лишь приходило в голову, что неплохо бы потрепаться со знаменитостью. Но некоторые, однако, оказывались местными катафилами и приглашали меня принять участие в походе по позаброшенным туннелям нью-йоркской подземки. Всем им я без обиняков давал понять, что хочу побыть один. Их ответная реакция разнилась от вежливых извинений до обиженных возмущений — как будто это я проявил бестактность, не желая лезть в чужие дела. Тем не менее все они в конечном итоге отвязывались от меня, и до сей поры ни один не появлялся у меня на пороге.

У меня мелькнула мысль развернуться и вернуться попозже, однако это было бы верхом глупости. Ведь это моя квартира. Что же, я должен сбегать из собственного дома?

Я двинулся по коридору. Заслышав мои шаги, незваный гость пошевелился и поднял на меня взгляд. Это оказалась женщина. Какое-то мгновение я не узнавал ее. Потом выдавил:

— Даниэль?

Она вскочила на ноги.

— Уилл!

Мы обнялись, и меня обдало непривычным ароматом жасмина. Я отступил назад, улыбнулся и произнес:

— Ух ты.

Даниэль улыбнулась в ответ. Волосы у нее заметно отросли, но во всем остальном выглядела она так же привлекательно, как мне и запомнилось.

— Удивлен?

— Естественно. Что ты здесь делаешь?

— Да вот, прилетела в Нью-Йорк… и решила заглянуть к тебе.

— Прилетела в Нью-Йорк? — скептически переспросил я.

— Не беспокойся, Уилл, я не приперлась из Парижа только ради того, чтобы повидаться с тобой. Не надо считать меня чокнутой. Я приехала по другой причине, о которой расскажу, если ты решишься пригласить меня к себе.

— Да, конечно, заходи. — Я повозился с ключом и распахнул дверь.

Квартирка моя отличалась высокими потолками, неоштукатуренными кирпичными стенами, современной кухней и лакированным паркетом из вишневого дерева. Арендная плата несколько превышала заложенный мной при поисках жилья максимум, однако квартира располагалась всего в квартале от станции метро ветки Р — а именно по ней я и добирался до работы, — и в ней имелось огромное эркерное окно, благодаря которому в комнате было очень светло. Данные обстоятельства и решили дело.

— Мне нравится, — одобрила Даниэль мой выбор и направилась к кирпичной стене, на которой висело несколько картин маслом. — Эй! — воскликнула вдруг она. — Это же мой велик!

Я встал рядом с ней. На картине была изображена девушка, катящая по мощеной мостовой на розовом велосипеде с белыми крыльями и плетеной корзинкой.

— Как будто и вправду похожим получился, а?

— Да, и даже она похожа на меня!

Лицо велосипедистки было отвернуто от зрителя, но ее худоба и коротко остриженные черные волосы действительно напоминали Даниэль тех дней.

— Но где же ты ее раздобыл?.. — Она уставилась на меня расширившимися от догадки глазами. — Так это ты нарисовал?!

Я кивнул.

— Вот уж не знала, что ты художник.

— Просто я снова вернулся к рисованию.

Даниэль прошлась вдоль стены, осматривая другие полотна: мой любимый участок Сада растений, качели из шины на старом клене возле родительского дома, буйство неоновых огней за окном.

— Просто здорово! — констатировала она.

— Спасибо.

— И ты нарисовал меня. — Даниэль улыбнулась. — Значит, ты скучал по мне.

— Немного.

— Хорошо. Потому что я о тебе ничего и не знаю, Уилл. Ты перестал писать…

— Это ты перестала.

— Потому что я всегда писала первой, а ты просто отвечал. Вот я и прекратила, чтобы посмотреть, напишешь ли ты мне сам. Так и не дождалась.

— Уверен, что написал тебе.

— Уверена, что не написал.

— Ты была так далеко…

— Да, знаю, знаю. Тебе вовсе не обязательно рассыпаться в оправданиях. — Даниэль оглядела квартиру. — А еще у тебя есть картины?

— Немного.

Я провел ее в спальню и указал на несколько полотен, стопкой прислоненных к стене. Она принялась перебирать их.

— О, эти мне тоже нравятся. — Одну из картин Даниэль рассматривала дольше остальных. — А это… Да, это она.

Девушка вытащила полотно и продемонстрировала мне, хотя я, конечно же, знал, что за картина ее заинтересовала. На меня с портрета смотрела Катя. Изначально я хотел нарисовать лишь ее глаза. Мне хотелось запечатлеть их, всю их глубину и невинность, чтобы никогда не забывать. Но затем я понял, что не могу остановиться только на глазах. Мне вдруг захотелось узнать, как Катя выглядела бы, если бы ее не обезобразили в младенчестве. И тогда я нарисовал ее лицо целиком — совершенное от природы.

— Как-то я подумал о ней… — произнес я.

— Она прекрасна.

Я кивнул. Говорить о Кате мне не хотелось, и я сменил тему:

— И где ты остановилась?

Даниэль поставила картину обратно на пол, какое-то время продолжала ее разглядывать, а затем повернулась ко мне.

— В «Бельведере».

— В «Адской кухне».

— Что за дурацкое название для района, правда? Почему туристы вообще селятся в районе с таким названием?

— Ты же поселилась.

— Потому что он напомнил мне о тебе.

— Обо мне?

— Помнишь, в катакомбах, когда я показала тебе написанное на стене название улицы и рассказала, как целый квартал провалился под землю?

— Адская улица, — тут же отозвался я.

— Именно. И когда я обнаружила гостиницу, расположенную в «Адской кухне», сразу же подумала о тебе и решила, что из этого получится неплохая история, которую обязательно расскажу тебе по приезде сюда.