— Первое, утро среды или ночь на пятницу, — сказал я. — Второе, зверь ушёл сам и на оклик не отзывался. Всё, что не сходится по обоим пунктам, откладываешь. Машины и открытые калитки не наше.

— А если совпадёт? — спросила она.

— Тогда мы узнаем новое расстояние, — сказал я.

Она уже писала в блокноте.

Я считал в это время другое и вслух не говорил.

Каждая заявка от хозяина — это точка на карте с известным адресом и временем. Десяток таких точек даёт радиус, он даёт круг, а в центре круга стоит то, что нажимает кнопку. Три луча, которые мы свели сегодня, в приличном исследовании выкинули бы как случайность.

Вторая часть расчёта была хуже. Зверей вроде Феликса и Паскаля по объявлениям никто не ищет, потому что хозяев у них нет. Химера без чипа для города не существует, и всё, что мы соберём, будет заведомо неполным.

Дверь смотровой открылась, и вошёл Денисов, застёгивая пальто на ходу.

— Я в ведомство, — сказал он. — Прямо сейчас.

— Что везёшь? — спросил я.

— Всё, — он поднял папку. — Пакет на статус, обе рекомендации и ответ на третий запрос, дописанный в шесть утра.

— Курьером быстрее, — напомнил я.

— Курьером бумаги ложатся в общую корзину, — сказал Денисов. — А если я прошу отметку о приёме на копии, у меня на руках остаётся документ с датой.

— Езжай, — сказал я.

Он застегнул последнюю пуговицу и остановился в дверях.

— Если сегодня примут, — сказал он. — аттестационную часть я закрываю, и остаётся только сама комиссия.

— Понял, — сказал я.

Про условие Дронова я в этот момент не сказал ни слова.

Уходил Денисов почти счастливым, а такое с ним случается раз в квартал. Портить это известием, что на комиссии мне придётся публично разносить действующий учебник, я до вечера не собирался.

В коридоре меня перехватила свинка.

— Михаил Алексеевич! — сказала она.

Нюша стояла посреди прохода, расставив копытца, и смотрела снизу вверх с таким выражением, с каким приходят требовать положенное по договору.

— Мне обещали статус, — сказала она.

— Обещали, — согласился я.

— Ксюша сказала, будет бумажка, — продолжала Нюша. — С тех пор прошли вечер, ночь и утро. Бумажки нет.

— Сейчас будет, — сказал я.

— С занесением, — уточнила она.

Феликс на антресоли развернулся к нам корпусом.

— Прошу разрешения продиктовать, — сказал комендант. — Формулировка готова со вчерашнего дня.

— Диктуй, — сказал я.

Ксюша села за стойку и открыла ноутбук.

— Справка, — начал Феликс. — Выдана единице «Свинья», в дальнейшем именуемой Нюша, в том, что она добровольно уступила закреплённое за ней личное помещение под развёртывание изолятора. Срок уступки, четырнадцать суток. За единицей сохраняется право на возврат помещения по истечении указанного срока.

— «Добровольно» надо, — сказала Нюша.

— «Добровольно» уже сказано, — ответил Феликс.

— Ещё про яблоко, — сказала Нюша.

— Материальная часть в справку не вносится, — отрезал комендант. — Она проходит по бухгалтерии.

— Люба! — крикнула Нюша в сторону холла. — А по бухгалтерии проходит?

— Проходит, маленькая, проходит! — отозвалась Любовь Степановна.

— Заверено комендантом учреждения, — закончил Феликс. — Дата. Подпись.

— Как ты подпишешь? — спросил я.

Комендант помолчал.

— Печатью, — сказал он. — У Ксении есть штемпель для карт.

Штемпель у Ксюши действительно был, синий, с белой лапой. Справку распечатали, шлёпнули на неё лапу и приклеили скотчем к двери бывшей студии на уровне свиных глаз.

Нюша прочитала её сама, шевеля пятачком, а после позвала Любовь Степановну и заставила прочесть вслух. На второй раз она попросила помедленнее, села перед дверью, подобрав копытца, и слушала с закрытыми глазами.

— «Добровольно уступила», — повторила она. — Хорошо звучит.

— Хорошо, — согласилась Любовь Степановна и вытерла руки о фартук. — Та ты у нас молодец, шо тут говорить.

Я взял из шкафа лоток, машинку, ампулу и пошёл в изолятор.

В бывшей студии горела одна лампа на кронштейне, и я развернул её в потолок, чтобы свет шёл отражённым.

Мшистый лежал между грелками там же, где его положили ночью, и за шесть часов сдвинулся сантиметров на десять. Миска стояла вылизанная.

Я сел на пол в двух шагах от лежанки и ближе подходить не стал.

— Ксюша, — позвал я.

Она пришла через минуту с полотенцем через плечо и, не спрашивая, двинулась к зверю по полу на коленях, потому что подходить сверху к такому пациенту нельзя.

— Ну привет, — сказала Ксюша. — Мы тебя сейчас стричь будем, ты уж потерпи.

Волна пришла сразу. Она шла от него ровным фоном всё время, и работать я мог, только держа себя прикрытым. Сейчас я приоткрылся и получил всё разом.

Ему было стыдно, что мы сидим на полу и что от него пахнет. Запах он чувствовал сам и знал про него больше моего, поэтому этот плотный глухой пласт шёл сильнее прочих. Отдельно шёл стыд за то, что я взял лоток.

Я закрылся и стал набирать шприц.

— Сначала обезболивающее, — сказал я вслух, потому что зверю полезно слышать спокойный человеческий голос. — Местное, в кожу вокруг участка. Стрижём один участок с ладонь, на сегодня хватит.

— А почему не всего сразу? — спросила Ксюша. — Ему же мешает.

— Кожа воспалена по всей площади, — сказал я. — Снимем мох за раз, получим огромную открытую поверхность у зверя на грани отказа почек. Он потеряет тепло и не удержит жидкость.

Ксюша положила ладонь ему на бок, где мха не было, и заговорила своим голосом с придыханиями.

Иглу он принял без реакции.

Я подождал десять минут, проверил кожу пинцетом и завёл машинку вхолостую, на расстоянии, чтобы звук перестал быть новостью. Зверь дёрнул ухом и больше не двигался.

Первый жгут пошёл тяжело.

Мох рос из настоящих фолликулов, сваливался в плотные шнуры и держал в них всё, что налипло за месяцы. Машинка вязла. Я стриг короткими проходами и складывал срезанное в лоток, а Ксюша подставляла новый.

Под первым пластом открылось ровно то, что я ждал, мокнущая кожа с двумя точками нагноения по краю.

— Обработаем сейчас, — сказал я. — Ничего страшного тут нет, это лечится за неделю.

Я передвинул машинку выше, к холке.

И здесь она пошла свободно, потому что стричь стало нечего.

Поперёк холки и дальше, на шею, шла гладкая полоса голой кожи шириной сантиметра в три, с плотными белыми краями, наплывшими на неё с обеих сторон.

Я отложил машинку и потрогал полосу пальцем.

— Что это? — спросила Ксюша.

Кожа не двигалась, она срослась с подлежащим слоем. По всей длине полосы шла вдавленная внутрь борозда, а по краям её ткань наросла валиками.

Такое я видел в прошлой жизни, в госпитале, у зверей из хозяйств, где на них экономили.

— Это рубец, — сказал я. — Строгий ошейник или металлический фиксатор, судя по ширине и по тому, как легли края.

— Ну ошейник же у многих, — сказала Ксюша.

— От ошейника такого не бывает, — сказал я. — Чтобы ткань наросла валиками, а кожа срослась с подлежащим слоем, надо носить месяцами, туго и не снимая. Рубец идёт по всей окружности шеи и заходит на холку.

Ксюша сидела на полу и смотрела на эту полосу.

— Значит, его… — начала она.

Она не договорила, убрала руку с бока зверя, и я увидел, как у неё поднимается правильная, но несвоевременная злость.

— Так его же держали на цепи! — сказала Ксюша. — Месяцами! А потом он ушёл в ту ночь и никто его даже не искал, у него хозяин трубку не берёт, я три раза звонила!

— Ксюша, — сказал я. — Стоп.

Она замолчала.

— Мы знаем только фамилию из реестра, — сказал я. — Кто надевал ему этот фиксатор и когда, нам неизвестно. Зверь мог прожить четыре года у одного человека, а мог пройти через четверых.

— И что теперь, молчать? — сказала Ксюша.

— Теперь так, — сказал я. — Если хозяин появится, про рубец не говорим.