— Почему⁈ — спросила Ксюша.

— Потому что человек, который знает, что мы это нашли, начинает объясняться, — сказал я. — А человек, который думает, что мы ничего не видели, говорит сам. Я хочу услышать его версию, пока он не знает, что у нас есть под мхом, — сказал я. — Поняла?

Ксюша поджала губы.

— Поняла, — сказала она.

Обработку я сделал сам, участок закрыл и уложил зверя обратно между грелками.

Последняя волна пришла, когда я мыл руки. Он извинялся за то, что мне пришлось увидеть эту полосу.

На обратном пути я заглянул в палату.

Дизель поднял голову и зарычал, как рычал на всех с самого поступления, кроме Смолиной, у которой он жил дома.

— Дизель, — позвал я.

Рычание оборвалось.

Пёс вздохнул всей грудью и подал заднюю лапу, потому что за неделю выучил, что за именем следует осмотр, а за осмотром сухарь из кармана Сани.

Швы были чистые, отёка нет, температура нормальная.

— Через три дня снимем, — сказал ему я.

В бытовку, где на Саню повесили долги, я приехал один.

Ксюша осталась на телефоне, Саня работал с Кувалдой, а привести с собой кого-то из них означало, что деловой разговор превратится в разборку.

Таксист высадил меня у автобусного разворота и быстро уехал. Дальше я шёл пешком между складом и забором, по той дороге, по которой Саня двое суток назад вёл на цепи хромую собаку.

Внутри бытовки работал обогреватель на одной спирали, на стене висел календарь позапрошлого года.

Главный сидел за столом.

Лет сорока, в неприметной куртке и с лицом, которое через полчаса не вспомнишь. Он посмотрел на меня, и я понял, что он знает, кто я.

— Покровский, — сказал он. — Из клиники.

— Из клиники, — подтвердил я.

— Садись.

Я сел напротив, положил на стол пакет и открыл его.

— Сумма долга, та, что вы назвали Александру, — сказал я. — Здесь часть. Наличных больше у меня с собой нет.

Пересчитывать он не стал. Он посмотрел на пакет и стал ждать продолжения, потому что человек с частью суммы всегда приезжает с предложением.

Считал я это ещё в такси.

Отдать всё я мог. Личных денег хватало впритык, а у клиники оставался бы конверт Дронова, из которого уже ушли Алишер, пошлины и препараты Киселя. На месяц с просевшей кассой не осталось бы ничего, а клиника без подушки на первой же неприятности начинает работать плохо.

Второе соображение мне нравилось больше.

Разовый платёж закрывает вопрос и обнуляет знакомство. А у этих людей есть собаки, и судя по Кувалде их никто не лечит. Человек с тетрадкой сегодня сидит напротив меня и считает, а через полгода он может посчитать в мою пользу.

— Предлагаю иначе, — сказал я. — Остаток закрываем работой.

— Какой работой?

— Моей, — сказал я. — Ваши звери, я их лечу. Приём и хирургия, всё по моему прейскуранту, и каждый визит идёт в счёт остатка, пока остаток не кончится.

— Без бумаг? — уточнил он.

— Без бумаг, — сказал я. — Я вас не спрашиваю, откуда зверь. Вы меня не спрашиваете, что я записываю в карту.

Он взял чашку и отпил. Я продолжил:

— Эфир я не разгоняю. Ни один зверь после меня не станет злее и сильнее прежнего, потому что это делается стимуляторами, а от стимуляторов у вас через год ляжет всё поголовье, я такое видел не один раз. Запрещённого я не колю, ни за какие деньги.

Судя по всему, это условие ему не понравилось.

— И третье, — сказал я. — Зверя, который выйдет от меня, вы в яму не поставите. Ни одного, никогда. Вылечил — значит, он у вас живёт, работает сторожем, спит под столом, что хотите. На песок он не возвращается.

— А если он сам рвётся? — спросил главный.

— Тем более, — сказал я.

— А что тогда останется?

— Всё остальное, — сказал я. — Раны, суставы, оболочка Ядра, желудки и зубы. То, от чего ваши звери на самом деле выходят из строя.

Он молчал и смотрел в чашку.

— Встречный вопрос, — сказал главный. — Ты понимаешь, кого берёшься лечить?

— Понимаю, — сказал я.

— И совесть не жмёт?

— Жмёт, — сказал я. — Только зверю всё равно, чья на нём цепь. Сустав у него болит одинаково.

Он поставил чашку, придвинул тетрадь, открыл на нужной странице сразу, без поиска, провёл пальцем по столбику и остановился на строке.

— Считаю я так, — сказал он. — Деньги я получу один раз, а врач нужен постоянно. Прошлой зимой три собаки слегли одна за другой, я возил их к деятелю с рынка, он колол им что-то из шприца без наклейки. Две выжили.

— И где деятель?

— Нет деятеля, — сказал он.

Он взял ручку и вычеркнул строку одной ровной чертой до конца страницы, а сбоку написал что-то короткое, чего я со своего места не разобрал.

— Расписок мы не даём, — сказал главный. — Вычеркнул при тебе, этого достаточно.

— Достаточно, — сказал я.

Я подвинул пакет, он убрал его в ящик стола не считая, и этим сказал о себе больше, чем всем разговором.

— Теперь моё условие, — сказал я.

— Слушаю.

— К Александру на улице никто не подходит, — сказал я. — Долг закрыт, адрес клиники в этой связи забыт. Когда вам понадобится врач, вы звоните мне и не подходите к моему санитару у подъезда.

— Логично, — сказал он. — Принято.

Я записал номер на листке из его же тетради и отдал.

— Плановое по звонку, — сказал я. — Экстренное везите сразу, с чёрного входа, двое сопровождающих максимум.

— Понял, — сказал он и сунул листок в карман. — И это, Покровский. Кувалда как?

Я остановился в дверях.

— Живой, — сказал я. — Отёк ушёл, лапу ставит, через полтора месяца будет ходить нормально.

— В яму он не пойдёт, — сказал главный.

— Не пойдёт, — согласился я.

— Ну и хорошо, — сказал он и придвинул к себе тетрадь.

Такси я поймал у разворота и всю дорогу считал, во что мне это встало.

Клиника, которая строилась на том, чтобы лечить всех и никому не быть должной, только что подписалась обслуживать людей с ямой в подвале под гаражами. В счёт долга, без единой бумажки, и в кассовую книгу это не попадёт.

Денисову я об этом не скажу. Он будет прав в каждом слове, которое мне ответит, и от его правоты ничего не изменится.

Смолиной, пожалуй, скажу. Позже.

За окном такси кончились гаражи, за ними склады, а дальше пошли обычные дома с обычными людьми. Я сидел и напоминал себе, что человек с тетрадкой теперь мой должник ровно в той же степени, в какой я его.

Утешение вышло так себе.

Денисов вернулся из ведомства в третьем часу и вошёл через служебный вход, хотя пользовался им от силы дважды за всё время работы.

Пальто он не снял, прошёл в ординаторскую, положил папку на стол и сел, глядя в стену.

Ксюша заглянула в дверь.

— Кирилл? — обратилась она.

— Позже, — сказал он.

Она посмотрела на его лицо и ушла к телефону, откуда через минуту снова пошли гудки и заученное вступление про клинику и пропажи.

Денисов открыл папку.

Сверху лежала копия заявления с круглой отметкой о приёме, а под ней второй лист, выданный ему в окне, со штампом красной краской.

«Рассмотрение приостановлено. Требуется уточнение».

Он снял очки и стал считать вслух, потому что считать про себя у него не получалось.

— Две недели на уточнение, — сказал Денисов пустой комнате. — Ответ рассматривают тридцать дней. Если придёт хоть одно замечание по запросам Комаровой, они сошьют всё в одно производство, и переподача уйдёт на квартал…

— Кирилл, — сказала Смолина.

Она вошла, взяла со стола лист с красным штампом и стала читать.

Читала она секунд восемь.

— Выдохни, — сказала Смолина.

— Екатерина Андреевна, вы не понимаете, — сказал Денисов. — Это приостановка. Это красная печать.

— Это стандартная отметка, — сказала она. — Я получала такую четыре раза, один раз на аккредитацию отделения и трижды на переоформление допусков.

Денисов надел очки обратно.