— Он вообще без тёплого не живёт, — сказал я. — Мы его сегодня в теплообменнике нашли, он туда залез, потому что там тридцать пять.

— Значит, всё-таки в плиту залез бы снова.

И вот по тому, как она это сказала, я все понял.

Историю про бешеную плиту она рассказывала мне в изложении для арендаторов, техника старая, с характером, вы уж извините, зато цена хорошая. Слышал я в ней только цену. Сейчас женщина объясняла мне, что в её квартире что-то жило, шебуршало по ночам за духовкой, морозило суп и плевалось огнём при чужих, а потом пришёл ветеринар и всё починил.

— Антонина Петровна, — сказал я. — Приезжайте посмотреть. Ничего не обещаю и ни к чему не обязываю, просто посмотрите. Если не сложится, он останется у нас, ему тут неплохо.

— А когда можно? — спросила она.

— Хоть завтра.

— Завтра я к сестре. А во вторник можно?

— Во вторник можно.

— Я тогда во вторник, — сказала Антонина Петровна. — Михаил, а он меня не испугается? Он же меня не знает толком.

— Он вас знает лучше, чем вы думаете, — сказал я.

Я положил трубку и посмотрел на палец.

Геккон сидел на нём и смотрел на меня одним глазом, второй у него в это время был занят изучением потолка.

— Ну что, — сказал я ему. — Во вторник, значит.

— Михал Алексеич, — сказала Любовь Степановна из-за спины. — А в журнал я его как запишу?

— Пока никак, — сказал я. — Со вторника запишите как выданного владельцу.

Третий участок я взял на другом боку, симметрично второму.

Зверя было не узнать. За три дня он прибавил почти килограмм, и это при том, что кормили мы его строго по расчёту, малыми порциями и шесть раз в сутки. Кожа на первых двух участках подсохла и порозовела нормальным цветом. Дёсны стали влажными. Он сам поднимался на лапы, без помощи, и утром прошёл по изолятору два круга.

Ксюша принесла лоток и села на пол в двух шагах от лежанки, как садилась все эти дни.

И вот здесь случилось то, чего до сегодняшнего дня не было.

Мшистый поднял голову, посмотрел на неё и сделал шаг.

Шаг был короткий и неуверенный, он перенёс вес и остановился, будто проверяя, можно ли. Следом сделал второй. И лёг снова, только теперь его морда оказалась в полуметре от её колена.

Ксюша замерла с лотком в руках.

— Михаил Алексеевич, — сказала она шёпотом. — Он ко мне подошёл.

— Вижу, — сказал я.

— Он же ни разу…

— Ни разу, — согласился я. — Не двигайся и не тяни к нему руку. Пусть он сам решит, что дальше.

Ксюша сидела не шевелясь.

Волна шла всё это время, я держал себя приоткрытым, потому что работать со стрижкой на такой площади вслепую я уже не мог.

Извинения никуда не делись. Шли тем же ровным фоном, что и все дни, тихие и глухие. Простите, что от меня столько возни. Простите, что вы опять на полу.

Этот фон я знал наизусть и научился класть его на дальний план, как кладут шум вентиляции.

Сквозь него шло новое.

Оно было слабое, неровное и очень осторожное, первые полминуты я не мог его опознать, потому что от этого зверя ничего похожего ни разу не приходило. Оно шло короткими толчками и сразу проваливалось обратно. Благодарность, шумная и всем телом. Тонкая, испуганная собственной наглостью, будто он и на неё не имел права и всё равно не мог удержать.

Я взял машинку и включил её, чтобы иметь повод помолчать.

Работали мы двадцать минут. Зверь лежал спокойно, Ксюша придерживала его за плечо и говорила ему всякую ерунду про то, какой он будет красивый, когда его достригут, и что она уже заказала ему шампунь.

На середине третьего участка у неё в кармане зазвонил телефон.

— Извините, — сказала Ксюша и посмотрела на экран. — Ой. Это Тамара Ивановна.

— Ставь на громкую, — сказал я.

Она положила телефон на пол между нами и нажала.

— Алло! Ксюшенька, это вы? — Голос в трубке дрожал.

— Я, Тамара Ивановна, — сказала она. — Что случилось?

— Да ничего не случилось! — сказала Тамара Ивановна и заплакала.

Ксюша посмотрела на меня.

Плакала старушка долго, я слушал этот плач очень внимательно, потому что он бывает разный.

— Вы простите меня, — сказала она. — Я старая дура, я просто сразу решила вам позвонить.

— Рассказывайте, — сказал я.

— Михаил Алексеевич? Это вы? Ой. Я всё сделала, как вы велели, — сказала Тамара Ивановна. — Всё до последнего. Лежанку в ванную отнесла, поставила у самой щели, чтоб он мог лечь и не выходить. Миску рядом. И сидела.

— Сколько сидели? — спросил я.

— Вчера вечером час и сегодня утром час, — сказала она. — С вязанием сидела, как вы сказали. Молчала. Ой, как же трудно молчать, вы не представляете, у меня всё внутри рвалось его позвать.

— Представляю, — сказал я. — И что?

— А ночью он вылез, — сказала Тамара Ивановна.

Ксюша прижала ладонь ко рту.

— Я не спала, я слушала, — продолжала старушка. — Ночью слышу, скребётся. Лежу и не встаю, думаю, только не спугнуть. А он вышел из ванной, дошёл до комнаты, постоял. И обратно, на лежанку свою. И лёг. Сам лёг, понимаете? Не забился, а лёг, как раньше ложился.

— Понимаю, — сказал я.

— А утром поел, — сказала Тамара Ивановна. — При мне. Я стою на кухне, а он ест и на меня поглядывает.

— В ногах пока не спит? — спросил я.

— Пока нет, — сказала она, и в голосе снова дрогнуло. — Но он же лёг. Он же сам.

— Тамара Ивановна, — сказал я. — Слушайте меня. Это очень хороший результат, и он ранний. Я рассчитывал на такое к среде, а у вас это на вторые сутки.

— Правда?

— Правда, — сказал я. — Дальше так же. Ничего не меняйте, не форсируйте, из ванной лежанку пока не выносите. Мазь продолжайте два раза в день, лапы у него сейчас начнут чесаться, это нормально, значит, заживает. И жду вас в четверг.

— Приеду, — сказала Тамара Ивановна. — Ой, я вам там носочки связала, вы не подумайте, я вам не в оплату, я просто…

— Носочки возьму, — легко согласился я.

Она попрощалась и положила трубку.

Ксюша сидела на полу и вытирала глаза.

— Я сейчас, — сказала она. — Я просто.

— Сиди, — велел я.

Я посмотрел на телефон, на выстриженный бок под своей рукой и на зверя, который лежал в полуметре от её колена.

Радоваться, положа руку на сердце, было особо нечему. Ведомство завернуло наш ответ, Дронов ждёт выступления, которое я не готов произнести, пять линий на карте сходятся на моей двери.

А в частном секторе за парком старый войлочный сурок этой ночью сам вылез из-за стиральной машинки и лёг на лежанку.

— Это первая хорошая новость за четыре дня, — сказал я вслух.

— Первая, — согласилась Ксюша.

Со двора донёсся голос Сани.

— Ксюх! — крикнул он. — Выйди на минуту!

Саня стоял посреди двора и держал Кувалду на поводке.

Пса он вывел по расписанию, всё честно, восьмая прогулка за день, и придраться было не к чему. Тем не менее выводил он его на десять минут раньше срока и потом ещё четыре минуты стоял на месте, не решаясь позвать.

Речь у него была готова с утра.

Он собрал её в автобусе, отредактировал в подсобке и проговорил дважды, глядя в тёмную дверцу автоклава, за которым, как выяснилось позже, всё это время лежал геккон. Речь получилась короткая и толковая: последние дни он вёл себя странно, дело было не в ней, а в истории, которую он не имел права рассказывать и которая теперь закончена.

Дверь клиники открылась.

Ксюша вышла на крыльцо, натягивая куртку на один рукав, и все заготовленные слова у Сани вылетели из головы разом, целиком, без остатка.

— Ну? — сказала она. — Что случилось?

Саня открыл рот.

Оттуда не вышло ничего.

Он постоял так секунду, сунул левую руку в карман куртки, вытащил свёрток и протянул его вперёд, держа на отлёте, как держат горячее.

Крафтовая бумага была мятая по углам, а бечёвку на ней перевязывали раза три, это читалось по вмятинам.