— Это что? — не поняла Ксюша.

— Это тебе, — сказал Саня.

Она спустилась с крыльца, вытирая руки о полы куртки.

— По какому поводу?

— Ни по какому, — ответил Саня.

Разворачивала она медленно, бечёвка была затянута насмерть.

Внутри лежала кожаная накладка на плечо.

Тёмная, толстая, с мягкой изнанкой, скроенная так, чтобы ложиться от ключицы до лопатки. По краю шли два ремешка с пряжками, чтобы затягивать под мышкой. Верхний слой был жёсткий, гладкий и на ощупь скользкий.

Ксюша молчала долго.

Шипучка ездила у неё на плече второй месяц. Кислотный мимик держался за неё когтями и время от времени, когда его что-то пугало, подтекал, и с этим ничего нельзя было поделать, потому что от природы он так устроен. За два месяца он привёл в негодность два халата, куртку и рубашку, в которой она приехала на смену в первый день.

Жаловалась она на это ровно один раз, в мае, вслух, при всех, и больше ни разу.

— Саня, — начала она.

— Это не пробивается, — сказал Саня быстро. — Я проверял. У Петровича взял с полстакана того, что от Шипучки в поддоне остаётся, и лил на образец два дня. Оно не берёт, только матовеет сверху.

— Ты лил на него кислоту?

— На образец, — сказал Саня. — Мне шорник на Разъезжей дал кусок, сказал, испытывай сколько хочешь. Я потом с этим куском к нему пришёл, он посмотрел и сказал, что тогда надо два слоя.

— А ремешки?

— Ремешки я сам, — сказал он. — Он крой сделал, а пряжки и подгонку я. Ты только скажи, если жать будет, я переставлю, там дырки я на глаз бил.

Ксюша провела пальцем по краю накладки.

— Я же только один раз про это говорила, — сказала она.

— Ты в мае говорила.

— В мае.

— Ну вот, — сказал Саня.

Ксюша подняла голову.

— Ты сколько его в кармане носишь?

Саня посмотрел в сторону.

Вот на это ответ у него был, придуманный не сегодня.

— Долго, — сказал он. — Я его забрал ещё до всего. А потом у меня началась эта история, и я не мог. Понимаешь, я хожу, у меня в кармане подарок, а я тебе вру каждый день. Я не мог тебе его отдать, пока врал. Это как… — Он поискал слово и не нашёл. — Ну неправильно это.

— А теперь?

— А теперь всё закрыто, — сказал Саня. — Совсем. Михаил Алексеевич закрыл, я отдаю с зарплаты. Ко мне никто не подойдёт, и врать больше не про что.

Ксюша посмотрела на накладку. Потом на него.

Романтический момент продержался ровно полторы секунды.

Кувалда, всё это время сидевший рядом и добросовестно ждавший, набрал полную грудь воздуха и оглушительно чихнул, обдав Санины джинсы всем, что у него было.

Из приоткрытого окна первого этажа немедленно высунулся пятачок.

— Ой, — сказала Нюша с искренним интересом. — А что это он ей дал? Яблоки?

— Отставить наблюдение, — раздалось из форточки над ней.

— Я не наблюдаю, я мимо шла!

— Ты не можешь идти мимо, ты стоишь на подоконнике, — сказал Феликс. — Отставить разговоры в строю.

— Какой строй, — возмутилась Нюша. — Я одна!

— Строй из одной единицы тоже строй.

Ксюша засмеялась.

Смеялась она в голос, запрокинув голову, и вместе с этим смехом с неё сошло то, что копилось четыре дня и что она таскала на себе по чужим квартирам.

Она шагнула вперёд, взяла Саню за отворот куртки и крепко, коротко поцеловала его.

— Спасибо, — сказала она. — Дурак ты.

— Ага, — сказал Саня.

Ксюша забрала свёрток, поднялась на крыльцо и скрылась в дверях, и уже оттуда крикнула, что примерит прямо сейчас и чтобы он никуда не уходил.

Саня остался стоять посреди двора.

Выражение лица у него при этом было такое, что Кувалда посмотрел на него с беспокойством и на всякий случай ткнулся носом в колено.

Дальнейшее заняло четыре минуты.

Нюша сошла с подоконника и доложила Любови Степановне, что Саня подарил Ксюше яблоки и что ей, Нюше, яблок не дарил никто и никогда. Любовь Степановна уточнила детали и сообщила Смолиной, что молодёжь помирилась. Феликс с антресоли добавил, что имело место вручение предмета неустановленного назначения с последующим нарушением дисциплины, и что сам он этого не видел, поскольку наблюдал за двором.

К тому времени, как Саня завёл Кувалду обратно в стационар, знали все. Денисов сделал вид, что не знает.

Совет я собрал в семь, когда закончился приём.

— Садитесь все, — сказал я. — Разговор будет короткий и неприятный.

Сели в холле. Смолина на стуле для клиентов, Денисов за стойкой с блокнотом, Ксюша на подоконнике, Саня на диване. Люба принесла чайник и осталась стоять. Феликс занял антресоль. Нюша легла посреди прохода, чтобы всем мешать и всё слышать.

— В субботу к нам приезжает Гадицкий, — обозначил я.

— Это который заикается? — спросила Люба.

— Который эфирный тополог с тридцатью одной операцией на многоствольных сетях, — сказал я. — Он приезжает работать над препринтом. Пробудет здесь весь день, и ходить будет там же, где ходим мы.

— До субботы шесть дней, — сказал Денисов.

— Поэтому и начинаем сегодня, — сказал я. — А теперь давайте вслух посчитаем, что у нас находится в здании.

Я загнул палец.

— За фальшстеной у нас дракон, — начал я.

Загнул второй.

— В коридорах у нас три говорящих зверя, ни один из которых не имеет документов и два из которых имеют мнение по любому вопросу, — продолжил я.

— Я имею мнение обоснованное, — сказал Феликс.

— В подсобке у нас нелегальный геккон, который до вторника числится теплообменником, — продолжил я. — В изоляторе у нас зверь на карантине, о котором нельзя рассказывать посторонним. Я ничего не забыл?

— Нет, — сказала Ксюша.

— Значит, нужна маскировка, — понял Денисов.

Феликс снялся с антресоли и приземлился на спинку стула.

Я понял, что совершил ошибку, ровно тогда, когда он расправил крылья.

— Объявляю подготовку к плановому мероприятию, — сказал комендант. — Наименование: «Легендирование личного состава». Прошу утвердить план в трёх частях.

— Феликс, — вздохнул я.

— Часть первая, — продолжал он. — Отработка молчания. Личный состав находится при постороннем тридцать минут, не произнося ни слова. Норматив первого дня десять минут.

— Десять минут молчать? — переспросила Нюша. — Я не смогу.

— Часть вторая, отработка легенды, — сказал комендант. — Каждая единица получает роль и придерживается её без отклонений.

— А третья? — спросил Саня.

— Третья закрытая, — сказал Феликс. — Потому что я её ещё не придумал.

Паскаль всё это время лежал на грелке у стойки и делал вид, что спит.

— Меня в это не включайте, — сказал он, не открывая глаз.

— Единица «Хамелеон» включается в план на общих основаниях, — сказал Феликс.

— Единица «Хамелеон» является хамелеоном, — сказал Паскаль и открыл оба глаза. — Я умею становиться узором на обоях и батареей. Один раз я четыре часа был вешалкой, и на меня повесили пальто. Мне ваши тренировки не нужны.

— Тебя видно на движении, — сказала Смолина.

— Я не буду двигаться.

— Ты не сможешь не двигаться. Ты за последние две минуты трижды поменял позу.

Паскаль подумал.

— Хорошо, — сказал он. — Я согласен на тренировку. Но роль я выбираю сам, и роль у меня будет «отсутствие».

Нюша поднялась с пола.

— А мне роль? — воскликнула она.

— Тебе роль обычной свинки, — сказал я. — Ты декоративная свинка при клинике. Ты хрюкаешь, ходишь, ешь и всё. Ни одного слова при постороннем.

Пауза вышла оскорблённая.

— Это примитивно, — пожаловалась Нюша.

— Зато надёжно, — сказал я.

— Михаил Алексеевич, — сказала она проникновенно. — Я не могу играть обычную свинью. Мне нужна внутренняя опора. Дайте мне роль драматической свиньи со сложной судьбой.

— В чём разница? — спросил Денисов.

— В глазах, — сказала Нюша. — Обычная свинья просто смотрит. А драматическая свинья со сложной судьбой смотрит так, что человек думает, с этой свиньёй что-то было.