— Игорь Васильевич, — сказал я мягко. — Вы полтора месяца лечили зверя от того, чем сами же его и наградили. Это очень частая история, я такое вижу каждый месяц, и почти всегда у самых внимательных хозяев.

— Почему у внимательных? — спросил он.

— Потому что невнимательный ничего не покупает, — сказал я. — Он просто не замечает, что зверь чешется.

Он помолчал.

— Что делать-то? — спросил Игорь Васильевич.

— Мыть раз в месяц, — сказал я. — Этим же шампунем, если он вам нравится, но обязательно с бальзамом из той же линейки. Увлажнитель перенести в другой угол комнаты, минимум три метра от лежанки, заливать в него кипячёную воду или дистиллят. Вернуть обычный корм, хороший, вот эти три уберите, они вам не нужны и стоят как крыло от самолёта. Плюс жирные кислоты в добавке, я выпишу, курс шесть недель.

— И всё? — спросил он.

— И всё, — сказал я. — Чихать перестанет за неделю. Шерсть восстановится за полтора месяца, не раньше, жировая плёнка нарастает медленно.

Игорь Васильевич смотрел на свои три коробки.

— А таблицу вы зря убрали, — сказал я. — Таблица ваша хорошая. Я по ней за минуту увидел, что смена корма ничего не даёт. Без неё пришлось бы вас полчаса расспрашивать, и половину вы бы не вспомнили. Ведите дальше, принесите через шесть недель.

Он немного распрямился.

— Буду вести, — сказал он.

Всё это время в дверях смотровой происходило второе действие, которого я старался не замечать.

Нюша отрабатывала роль.

Она встала в проходе, ровно напротив дверного проёма, аккуратно села, подобрала копытца и уставилась на Игоря Васильевича немигающим взглядом. Обычная декоративная свинка при клинике, которая молчит и ничего не делает.

Примерно раз в минуту она тяжело и протяжно вздыхала.

На четвёртом вздохе Игорь Васильевич обернулся.

— А что с ней? — спросил он.

— Ничего, — сказал я.

— Она смотрит.

— Смотрит, — согласился я.

Нюша вздохнула ещё раз, глубже прежнего, и медленно отвела взгляд в сторону.

Игорь Васильевич заметно занервничал.

В дверях возникла Ксюша с картой.

— Она просто задумчивая порода, — сказала Ксюша.

— Задумчивая? — переспросил хозяин.

— Очень, — сказала Ксюша. — Селекционная особенность. Они всегда так сидят.

Игорь Васильевич посмотрел на свинью ещё раз, и в этот момент по коридору прошёл Пуховик.

Барс шёл по своим делам, из стационара на кухню, и на ходу, не сбавляя шага, аккуратно взял Нюшу зубами за бант и утащил её из прохода в сторону, ровно настолько, чтобы она перестала быть видна из смотровой.

Возмущённое сопение донеслось уже из-за угла.

— У вас интересно, — сказал Игорь Васильевич.

— Стараемся, — ответил я.

Мы выставили полный счет, по прейскуранту, с осмотром, консультацией и добавкой.

Уходя, он забрал две коробки корма, а третью оставил.

— Отдайте кому-нибудь, — сказал Игорь Васильевич. — Мне на эти коробки больно смотреть.

Дверь за ним закрылась.

— Ксюша, — сказал я. — Запиши марку шампуня в чёрный список. Не то чтобы он плохой, но я его вижу третий раз, и все три раза с одной и той же картиной.

— Куда записать? — спросила она.

— Заведи отдельный лист и повесь у стойки, — сказал я. — «Спрашивать на первичном приёме». И туда же ультразвуковые увлажнители, с пометкой про расстояние до лежанки.

Смолина взялась за билеты после обеда.

Она пришла в ординаторскую с распечаткой и села напротив меня.

— Билет третий, — сказала она. — Многоствольные эфирные сети, каскадные сбои, порядок действий оператора. Начинайте.

Я начал.

Говорил я минут пять, и говорил, как мне казалось, хорошо. Определение каскада. Механизм лавинного распространения. Логика разрыва сети на автономные контуры с изоляцией повреждённого ствола. Порядок действий по шагам.

Смолина слушала, не перебивая.

— Принято, — сказала она, когда я закончил. — Теперь вопрос комиссии. При каком максимальном числе стволов ваш метод перестаёт работать и приводит к каскадной смерти?

— Смотрите, — сказал я. — Метод основан на том, что оператор удерживает точки разрыва одновременно. Количество точек равно количеству стволов минус один. Соответственно, ограничение упирается в то, сколько точек оператор физически способен держать в один момент, а это, в свою очередь, зависит от…

— Стоп, — прервала Смолина.

Я остановился.

— Михаил Алексеевич, вы сейчас рассуждаете, — сказала она. — Рассуждение комиссию не устроит. Вы стоите перед тремя людьми, двое из которых учились по методичкам Дронова, и вам задают вопрос, на который есть ответ в виде числа. Комиссии нужна цифра и источник.

— Цифры у меня нет, — сказал я.

— Вот, — сказала Смолина. — Это и есть ответ, который вы дадите. Вопрос в том, что вы скажете следом.

Я откинулся на спинку стула.

Дальше врать не имело смысла ни ей, ни себе.

— Я не знаю, — сказал я. — Я работал максимум на трёх стволах. Гидра была первая, и она же была тройная. На большем я никогда не работал.

— Хорошо, — сказала Смолина. — Это честно. И это провал.

— Почему провал? — спросил я.

— Потому что метод, границы применимости которого автор не знает, комиссия не примет как вклад, — сказала она. — Его примут как удачный случай. Такое в протокол не пишут.

Я посмотрел на распечатку.

— Значит, надо получить цифру, — сказал я.

— Получить её можно только одним способом, — сказала Смолина. — На живой многоствольной сети. Не на теории, модели, а на статистике реальных случаев, где такие сети рвались, и где кто-то фиксировал, на каком стволе всё посыпалось.

— И где есть такая статистика?

— Нигде, — ответила Смолина. — В открытом доступе нет. В Синдикате это закрытые протоколы отделения эфирной хирургии, и мне их сейчас никто не даст.

Я сидел и смотрел на неё.

Потом до меня дошло, и я даже засмеялся.

— Екатерина Андреевна, — сказал я. — Единственный человек в стране, у которого есть доступ к статистике таких сетей, приезжает к нам в субботу.

Смолина открыла рот и закрыла его.

— Тридцать одна операция, — вспомнила она.

— На многоствольных, — сказал я. — И он их все описал, у него шестьдесят листов черновиков и обзор литературы на пятнадцать источников. Он знает, на каком стволе рвётся, потому что он это видел тридцать один раз.

— И он приезжает к нам добровольно, — сказала Смолина.

— И бесплатно.

Из дверей раздался голос Денисова.

— Фиксирую, — сказал он.

Он стоял в коридоре с папкой под мышкой и, судя по всему, слушал последние полминуты.

— Что фиксируешь? — спросил я.

— Задачу, — сказал Денисов. — Михаил Алексеевич, вопросы к Гадицкому готовьте заранее и списком. Письменно. У вас будет один день и человек, который приедет с собственной повесткой, ему нужен препринт. Если вы начнёте импровизировать, вы получите три ответа из десяти и вспомните остальные семь в понедельник.

— Резонно, — сказал я.

— Список я жду завтра. И не позорьтесь импровизацией, вам через неделю на комиссию.

Четвёртый участок я взял сразу после приёма, потому что откладывать стрижку на вечер значило сбить весь график.

Мшистый встретил меня на ногах.

Он стоял посреди изолятора, между грелками и миской, и когда я открыл дверь, сделал два шага навстречу и остановился. Три дня назад он вовсе не поднимался при моём появлении.

Он прибавил ещё двести граммов. Первые два участка заросли коротким подшёрстком нормального цвета, борозда от фиксатора на холке стала суше и уже не выглядела свежей.

Работали мы минут двадцать, и он ни разу не дёрнулся.

Волна шла ровная и спокойная, с той же тонкой благодарностью, которая пробилась в субботу и с тех пор никуда не делась.

В конце я сделал проверку, потому что должен был знать, изменилось что-то или нет.

Я вызвал в памяти приличное пальто, аккуратную стрижку и телефон, повёрнутый экраном к себе.