Ответ пришёл мгновенно и был точно таким же, как в первый раз. Всё, что у зверя оставалось, свернулось в одну точку и приготовилось умирать, никакие три дня грелок и каши на это не повлияли.

Я закрылся, вымыл руки и вышел.

Дверь изолятора я запер, ключ убрал в карман, потому что в субботу здесь будет ходить посторонний человек, и объяснять ему, кто лежит за этой дверью и почему у него на холке рубец от металлического фиксатора, я не собирался.

Вэллором мы занялись в четыре, когда закончился приём.

Собрались втроём, я, Смолина и Саня, потому что Саня в любой задаче, где надо что-то перенести и подпереть, стоит троих.

Разговор шёл в коридоре старого крыла, у двери кладовки.

За дверью стояла фальшстена, а за ней, под кварцевым куполом, лежал дракон. Вёл он себя тихо, потому что днём обычно спал.

— Начнём с теории, — сказала Смолина. — Глушить его бесполезно, я объясню почему. Ядро не излучает наружу, как лампа. Оно меняет фон вокруг себя, фон меняется сразу во всём объёме. Экран для такого пришлось бы делать замкнутым, из материала, которого у нас нет и который стоит как это здание.

— Значит, не глушить, — сказал я.

— Зашумлять. Это старый приём Синдиката, им пользуются, когда возят опасный груз через город. Рядом с тем, что нельзя показывать, ставят законный сильный источник. Человек со стороны слышит суммарный фон и раскладывать его на составляющие не начинает, потому что у него уже есть объяснение.

— Объяснение у нас одно.

— Да, — согласилась Смолина. — Ваш барс.

Пуховик лежал в стационаре рядом с Кувалдой и спал.

Разбудили мы его вдвоём, объяснили задачу, получили длинный взгляд из-под лапы и в итоге договорились на условиях, которые он выставил сам, плед, и чтобы никто не трогал.

Плед Саня принёс из холла и постелил в кладовке, вплотную к фальшстене.

Пуховик прошёл внутрь, обошёл плед по кругу, лёг и вытянул лапы.

Уровень у него четвёртый.

Это много. По документам он единственный из всех наших зверей, кто проходит по разряду сильных фамильяров, у него оформлен полный пакет, чип, паспорт, отметки, и фонит он здесь на совершенно законных основаниях.

— Я на крыльцо, — сказала Смолина. — Дайте мне три минуты.

Она вышла.

Мы с Саней остались в коридоре и молчали, потому что мешать человеку, который слушает эфир, нельзя даже разговором вполголоса.

Она вернулась.

Постояла в дверях, потёрла переносицу и посмотрела мимо меня.

— Стало тише, — сказала Смолина.

— Но? — спросил я.

— Но разницу он услышит. Михаил Алексеевич, я стояла на нижней ступеньке. Барс даёт ровный плотный фон и действительно его размазывает. Только за ним всё равно стоит второе, и оно ниже, тяжелее и совсем другой природы.

— Насколько заметно?

— Мне заметно с крыльца, — сказала Смолина. — А я в эфирной топологии практик, а не специалист. Веня услышит с тротуара.

Саня посмотрел на дверь кладовки.

— А если два барса? — спросил он.

— Второго барса у нас нет, — ответила Смолина.

— А если поближе?

— Он лежит вплотную, — сказала она. — Ближе только внутрь.

Я потёр лицо ладонями.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда так. Мы не спрячем его целиком, это ясно. Значит, надо думать, как объяснить.

В этот момент из кладовки послышалось шевеление.

Пуховик встал.

Он потянулся, зевнул во всю ширину челюстей, посмотрел на нас троих совершенно спокойно и без всякого раскаяния, взял плед зубами за угол и потащил его к выходу.

— Куда? — сказал Саня.

Барс прошёл мимо нас по коридору, волоча плед за собой, свернул в стационар и устроился там рядом с Кувалдой, аккуратно расстелив добычу мордой и лапами.

Денисов вышел из ординаторской ровно в этот момент и проводил свой плед взглядом до самой двери стационара.

— Я его постираю, — сказал Саня.

— Не надо, — сказал Денисов. — Уже неважно.

Задание он выполнял десять минут.

— Ему скучно, — сказала Смолина.

— Скучно, — согласился я. — Он ляжет там в субботу, если попросить, но лежать он там будет ровно до того момента, пока ему не станет неинтересно. Это часа через полтора.

— То есть у нас нет ни экрана, ни лежащего барса, — сказала Смолина.

— Да, — кивнул я.

Феликс спустился в холл, когда я разливал остатки чая.

Он сел на спинку стула посреди прохода, дождался, пока все посмотрят на него, и объявил:

— Третья часть плана открыта, — сказал он.

— Какого плана? — спросил Саня.

— «Легендирование личного состава». Часть третья, которую я вчера не мог огласить по причине её отсутствия. Сегодня она есть.

Я поставил чайник.

— Слушаем, — сказал я.

Феликс развернулся ко мне.

— Прятать источник — тактическая ошибка, — сказал он.

— Продолжай, — сказал я.

— Вы третий день пытаетесь сделать так, чтобы гость не почувствовал то, что он обязательно почувствует, — сказал Феликс. — Это заведомо проигрышная задача. Всё, чего вы добьётесь, это того, что он почувствует и начнёт искать уже с подозрением, потому что человек, от которого что-то прячут, замечает это задолго до находки.

— И что предлагаешь? — спросил я.

— Показать с порога, — сказал комендант. — И объяснить, не дожидаясь вопроса.

В холле стало тихо.

— Поясни, — сказал я.

— Человек, нашедший одно объяснение, второе не ищет, — сказал Феликс. — Это основа маскировки. Если гость входит и первое, что он слышит, это ваши слова о том, что у вас тут фонит, и вот от кого, вопрос у него закрыт. Ответ у него будет готов прежде вопроса, и дальше он станет думать о своём препринте.

Смолина медленно поставила чашку.

— Он прав, — сказала она.

— Схема простая, — продолжал Феликс. — Единица «Пуховик» в субботу с утра занимает пост в холле. На виду, у стойки, на своём пледе. Гость входит. Вы встречаете его на пороге и первой же фразой сообщаете о фоне.

— Формулировка? — спросил я.

— Формулировка ваша. Я предложил бы такую: «Извините заранее, у нас тут фонит, это мой фамильяр, четвёртый уровень, готовится к переходу на пятый, он весь день в холле».

Я прокрутил это в голове.

Схема держалась на правде, барс четвёртого уровня у нас есть, фонит он по-настоящему. Сказанное на пороге закрывало тему, потому что человеку неловко возвращаться к вопросу, о котором его уже предупредили. А главное, Веня ехал сюда работать над статьёй, и голова у него была занята ею.

— Екатерина Андреевна? — спросил я.

— Это закроет первые пятнадцать минут, — сказала Смолина. — Может быть, полчаса.

— А потом? — спросил я.

— А потом он ходит здесь весь день, — сказала она. — Он будет сидеть у вас на приёме, ходить по коридору, пить чай на кухне. Рано или поздно он окажется в конце коридора, у той двери, и там разница станет очевидной даже без сравнения. Барс в холле, а тяжёлое стоит здесь и не двигается.

— Сколько у нас времени до этого момента? — спросил я.

— Полдня, — сказала Смолина. — Может, меньше.

Я посмотрел на дверь кладовки в конце коридора.

— Значит, план принимается, но он неполный, — сказал я. — Пуховик закрывает вход и первые часы. До пятницы мы обязаны найти второе законное объяснение, почему у нас тут фонит, как на полигоне. Такое, которое выдержит вторую половину дня.

— Какое? — спросил Саня.

— Не знаю, — сказал я. — Знал бы, сказал.

— Тогда все думаем, — сказала Смолина. — До пятницы четыре дня.

Феликс всё это время сидел на спинке стула и явно ждал паузы.

Паузу он дождался.

— Поправка, — сказал комендант.

— Какая? — спросил я.

— Единице «Пуховик» назначен пост. Дежурит в холле, полный рабочий день, с утра и до убытия гостя. Пост подлежит оплате.

Я поставил чашку.

— Феликс.

— Вношу единицу «Пуховик» в состав первичной профсоюзной организации, — сказал он. — Основание, привлечение к несению службы по распоряжению руководства.