— Спокойно, — я поднял ладонь, останавливая поток. — Без паники. Давайте-ка вашего красавца на стол. Сейчас разберёмся.

Денисов с Саней общими усилиями водрузили упирающегося павлина на смотровой стол. Птица возмущённо клекотала, икала и роняла перья, но я уже видел картину. Я раскрылся к павлину эмпатией, послушал, и Ядро отозвалось коротким, бестолковым «жжёт, жжёт изнутри, противно».

— Та-ак, — протянул я, прощупывая раздутый зоб птицы. — А скажите-ка, любезная хозяйка. Не терял ли ваш Артемон в последнее время аппетита к корму? И не пропадало ли у вас чего блестящего? Украшения, пуговицы, мелочь какая?

Дама округлила глаза.

— Боже мой! — ахнула она. — Запонки! Запонки мужа, золотые, с бриллиантовой крошкой! Лежали на трюмо и пропали! Я на горничную грешила, чуть со свету не сжила бедную! Неужто он⁈

— Он самый, — кивнул я. — Ваш красавец польстился на блеск и наклевался. Эфирные птицы до блестящего падки, как сороки. Только золото с бриллиантами для его желудка не еда, вот Ядро и пошло вразнос. Никакое это не облысение. Банальнейшая эфирная изжога. Перья сыплются от спазмов, потому что при каждой икоте идёт выброс по хвостовому контуру. Лечится в два счёта.

— В два счёта⁈ — дама схватилась за сердце. — Так делайте же! Я заплачу сколько угодно!

Лечение и впрямь было нехитрое. Я приготовил тёплый зондовый раствор, мягкий и обволакивающий, с эфирным нейтрализатором, аккуратно промыл павлину зоб, выводя застрявшую дрянь. Артемон сопротивлялся, норовил клюнуть, обдал Саню облаком искрящейся отрыжки, отчего тот шарахнулся и витиевато выругался себе под нос. Но дело пошло. Следом я дал птице абсорбент, гасящий эфирное жжение, развёл в поилке ложку успокаивающего настоя.

Минут через десять Артемон встряхнулся, расправил хвост, горделиво распустил его веером и издал зычный, ликующий крик, от которого зазвенело в ушах. Икота прошла. Перья держались крепко, как влитые.

— Ну вот, — я потёр руки. — Жить будет. Запонки, к слову, выйдут естественным путём в ближайшие сутки, так что велите горничной приглядывать за лотком, авось выловит, золото не пропадёт. И впредь блестящее от него подальше прячьте. И на выставку ваш Артемон выйдет во всей красе, ни одного пёрышка не потеряет, ручаюсь.

Что тут началось. Дама всплеснула руками, прослезилась, прижала павлина к необъятной груди, обозвала меня спасителем, кудесником и единственным порядочным врачом на весь город.

Расплатилась она, не торгуясь, по особому тарифу, отсчитав купюры с такой щедростью, будто я воскресил Артемона из мёртвых. Сунула сверх того Ксюше шоколадку, Сане банкноту «на чай», величественно кивнула Денисову и уплыла, оставив за собой шлейф духов и сияющего, надменного павлина.

Когда колокольчик за ней смолк, Саня шумно выдохнул и помахал перед носом ладонью, разгоняя аромат.

— Фу-ух. Вот это мадам. Думал, я от её парфюма раньше копыта отброшу, чем павлин от изжоги, — он покосился на пачку купюр у меня в руке и присвистнул. — Но платит-то как! Мих, нам бы таких побольше. На одних запонках разбогатеем.

— Клиенты Гольдмана, — хмыкнул я, убирая деньги в кассу. — С них и кормимся. Ладно. Передышка кончилась.

— Кирилл, — повернулся я к Денисову, — останешься на приёме, подержишь оборону. Если что серьёзное, кричи. А мне нужны Саня и Ксюша. На пару слов.

Денисов кивнул и занял место за стойкой, а я поманил тех двоих за собой, в стационар, и плотно прикрыл дверь.

Пуховик дремал в углу, разморённый остатками седатива. Из птичьей клетки на стеллаже за нами настороженно следили два выпученных глаза. Паскаль, едва завидев меня, вжался в дальний угол сетки и мелко задрожал.

— Только не к барсу! — пискнул он заранее, на всякий случай. — Я ж сотрудничаю! Я весь ваш, по доброй воле!

Саня и Ксюша встали передо мной, переглядываясь, не понимая, к чему такая таинственность. Я выдержал паузу, обвёл взглядом эту разношёрстную компанию, преданного балбеса с барахолки, гиперответственную девчонку, что не умеет врать, и трясущегося в клетке шпиона-невидимку. Странное войско. Но другого у меня не было, и для того, что я задумал, оно годилось как нельзя лучше.

— Слушайте сюда, — негромко начал я. — Я знаю, как проучить Флаберсов. Как вернуть помещение Панкратыча и отбить у этих лощёных охоту к нам соваться. У меня есть план. Паскаль! Ты нам нужен. Есть шанс искупить свои грехи.

Я понизил голос, и трое моих заговорщиков, каждый на свой лад, подались ближе. Саня предвкушающе потёр ладони, Ксюша прикусила губу, а в птичьей клетке затих Паскаль. То, что я собирался им изложить, не годилось для чужих ушей, и стены стационара были сейчас самым надёжным местом во всём Петербурге.

Утро в клинике «Здоровое Ядро» начиналось неспешно, как и всё в жизни её владельцев.

В кабинете Александра Флаберовича стояли два глубоких кресла цвета благородного коньяка, друг против друга, между ними поблёскивала никелем итальянская кофемашина, размером с тумбочку и ценою с подержанный автомобиль.

За панорамным окном просыпался город, но хозяев кабинета город интересовал мало.

Сам Александр Флаберович, моложавый господин с холёным лицом и той самой ехидной, скользкой улыбочкой, что не сходила с его губ даже во сне, лениво помешивал серебряной ложечкой в крошечной чашке. Напротив развалился его компаньон, Ник Якубс, помоложе, с наглым прищуром и повадкой человека, привыкшего, что мир уступает ему дорогу.

— Нет, ты вообрази, — тянул Якубс, разглядывая собственные ногти. — В этом сезоне в Париже носят запонки с цветными камнями. Цветными! Сапфир, изумруд, всякая такая радость. Я заказал пару с турмалинами, под новый костюм. Думаю, к осенней неделе как раз поспеют.

— Турмалины это пошло, Ник, — Флаберович пригубил кофе и поморщился с видом тонкого ценителя. — Турмалины носят нувориши и футболисты. Истинный класс это чёрный жемчуг. Скромно и убийственно дорого. Никто не поймёт, кроме своих, а свои оценят.

— Тебе лишь бы поспорить, — лениво огрызнулся Якубс и потянулся за второй чашкой.

Жизнь, что и говорить, удалась. Конкурент на окраине шатался, лишённый зала под расширение. Старик-арендодатель надолго выбит из колеи. Барс ветеринара, если верить отчёту шпиона, должен был устроить хороший погром, и оставалось лишь дождаться, когда район облетит слух о бешеных тварях в подпольной живодёрне. Газетная похвала в «Вестнике» компаньонов поначалу взбесила, но они списали её на нерасторопность журналистишки и махнули рукой. Всё шло своим чередом, к закономерной победе.

— А этот окраинный коновал, — Якубс лениво усмехнулся, припомнив соседа, — он же до сих пор не понял, откуда ветер дует. Сидит в своей конуре, зверушек лечит за копейки, благородство изображает. Прихлопнем, как муху, и не заметит.

— Не скажи, — Флаберович качнул чашкой. — Скользкий тип. С Комаровой как-то ловко выкрутился, я до сих пор не понял, чем он её взял. Но это мелочи. Против денег и связей одно благородство не пляшет. Сожрём.

Идиллию нарушил телефон. Аппарат Флаберовича завибрировал на столе, и на экране высветился прораб, нанятый ломать стену в отжатом у старика помещении.

— Да, — лениво отозвался Флаберович, не вставая. — Что там у тебя, любезный?

Трубка заговорила быстро и сбивчиво, и холёное лицо Александра поплыло, теряя благодушие.

— Что значит «проблемы»? — он выпрямился в кресле. — Какая ещё дрянь? Ты прораб или кто? Решай вопросы… Что? — Он послушал ещё, и брови его поползли вверх. — Бред какой-то. Сейчас придём, разберёмся. Жди.

Он отбросил телефон и поднялся, одёргивая пиджак.

— Идём, Ник. На объекте что-то стряслось. Прораб лепечет, будто там завелась какая-то пакость. Сам, болван, разобраться не может.

— Вечно эти работяги панику разводят, — Якубс нехотя поднялся, допивая кофе. — Из-за каждой мыши шефа дёргают. Ну пойдём, глянем на твою пакость.

Компаньоны вышли из уютного кабинета, спустились и вразвалочку, пересекли улицу, направляясь к зданию напротив, тому самому, что ещё недавно принадлежало бесхитростному соседу-старику, а теперь по бумагам отошло в их пользование.