— Ты чего вдруг задумался? — спросила она. — Не понравилась квартира?

— Понравилась, — я улыбнулся. — Прикидываю просто, куда диван встанет и где ты свою кулинарную библиотеку разместишь. Её у тебя, между прочим, на целый стеллаж набралось, все полки завалены.

— Ой, да ну тебя, — она шутливо пихнула меня локтем в бок, но по глазам было видно, что попал я в точку и она уже сама мысленно расставляет по будущим полкам свои затрёпанные поваренные книжки. — Стеллаж мы купим первым делом. И большой стол, чтобы можно было гостей звать.

Утро я по устоявшейся уже привычке начал затемно, раньше всех. В клинике стояла тишина, только за дверью стационара сонно посапывала на своей раскладушке Ксюша. Будить её я не стал, тихо прошёл мимо.

Куртку я накинул прямо на футболку, поманил Пуховика, и снежный барс, разом стряхнув дремоту, поднялся и потянулся, играя тяжёлыми мышцами под дымчатой шкурой. За последние дни он окончательно заматерел, вымахал в такого здоровенного зверя, рядом с которым волкодав показался бы болонкой.

Четвёртый уровень Ядра давал о себе знать в каждом движении, в этой сдержанной, пружинистой мощи, что копилась под шкурой и просилась наружу.

Мы выскользнули через задний двор и двинулись знакомой дорогой к лесопарку. Телефон, брошенный с вечера на стойке, так и остался лежать в приёмной, я об этом даже не вспомнил.

В лесопарке в такую рань не было ни души, мы с ходу принялись за работу. Я гонял барса по укатанным дорожкам, заставлял брать разбег, стелиться в длинных прыжках через коряги, тормозить у самого края оврага и по хлопку сбрасывать морозный пар единым выдохом. Пуховик слушался всё чётче, лишний эфир теперь выходил по команде, там, где он выдыхал, трава покрывалась ровным седым инеем.

«Нравится бегать. Я сильный, ещё хочу» — довольно постукивало по связи, и я невольно улыбался этому щенячьему азарту в теле матёрого хищника.

Я и сам, признаться, входил во вкус этих утренних вылазок. В прошлой жизни, прикованный к операционному столу и к больничным коридорам, я и мечтать не мог о таком, чтобы на рассвете, по росе, гонять через сосны снежного барса. Молодое тело просило движения и простора, и я, старый ворчун, впервые за долгие годы давал ему всё это без оглядки на возраст и болячки, которых у него попросту не было.

Мы уже заканчивали, когда на дальней спортивной площадке, за деревьями, появилась ещё одна пара. Девушка и собака.

Девушка была видная, спортивная, в облегающей форме для бега, с собранными в тугой хвост волосами, из тех, на кого невольно оборачиваются на улице. Но куда больше самой девушки меня заинтересовал её пёс.

Крупный поджарый доберман, только шерсть у него отливала глубокой, влажной синевой, словно вымоченная в чернилах, а с длинных клыков то и дело срывались и падали на землю прозрачные капли воды. Водный доберман, порода редкая и недешёвая.

Девушка гоняла его через барьеры, отрабатывая полосу, и дело у них не клеилось. Пёс подбегал к препятствию, приседал, коротко взлаивал и обходил барьер стороной, наотрез отказываясь прыгать. Хозяйка злилась всё сильнее, дёргала поводок и повышала голос.

— Барьер, я сказала! Барьер! Ну что ты как неживой сегодня⁈ Тысячу раз же брал!

Я смотрел на них и всё видел. Видел, как пёс бережёт заднюю правую лапу, как с опаской переносит на неё вес, как приседает перед барьером и в последний миг уходит вбок. Я приоткрылся эмпатией, и от добермана долетело сквозь собачью преданность и желание угодить: «…больно… нога… не могу… больно, когда толкаюсь…»

Девушка, в очередной раз дёрнув поводок, обернулась и перехватила мой взгляд. Лицо у неё вспыхнуло.

— Мужчина, вам что-то не нравится? — она подбоченилась и двинулась ко мне, чеканя шаг. — Чего вы на нас всё пялитесь? Стоит, понимаешь, глазеет из кустов.

— Смотрю, потому что ваш пёс не капризничает, — спокойно ответил я, не отводя взгляда. — Ему больно. Вы гоняете его через барьеры, а у него травма на задней лапе. Он обходит барьеры не от упрямства. Толкаться больной лапой ему сейчас попросту невмоготу.

Девушка осеклась, сбитая с толку моим ровным тоном. Злость на её лице поплыла, сменяясь растерянностью.

— Какая ещё травма? — она нахмурилась. — Он здоровый как бык. Просто характер показывает, разленился.

— Разрешите, — я, не дожидаясь особого позволения, подошёл к доберману, присел перед ним на корточки и осторожно взял в руки его заднюю лапу. Пёс напрягся, шевельнулся, но, почуяв уверенные пальцы, стерпел и не отдёрнулся. Я прощупал подушечки, косточки и суставы, под пальцами нашлось то, что искал. Один из пальцев сидел вывернутый в суставе, на ощупь был горячим и припухшим. Обыкновенный вывих, какой пёс запросто мог заработать, неудачно приземлившись после барьера.

— Вот оно, — сказал я. — Палец выбит. Обычный вывих. Держите его крепко за ошейник и не дёргайтесь, что бы сейчас ни услышали.

Поймав сустав, коротким выверенным движением я вправил палец на место.

Доберман пронзительно взвизгнул и дёрнулся всем телом.

— Осторожнее! — девушка шарахнулась назад, но тут же метнулась вперёд, чуть не сбив меня с ног, и голос её взвился до крика. — Идиот! Сумасшедший! Вы что творите, живодёр⁈ Что вы ему сделали, псих ненормальный⁈

— Тихо, — я перехватил её занесённую руку за запястье, останавливая, и говорил, гася её панику собственным спокойствием. — Ничего страшного я ему не сделал. Всё уже позади, худшее кончилось. А теперь просто попробуйте. Дайте ему команду.

— Какую ещё команду⁈ — Девушка задыхалась от возмущения, у нее на глазах блестели злые слёзы. — Вы ему лапу сломали, а он команду!

— Дайте команду, — повторил я, не отпуская её взгляда. — Барьер. И увидите всё сами.

Она смотрела на меня как на буйнопомешанного, но что-то в моём непоколебимом спокойствии заставило её послушаться. Всё ещё дрожа от гнева, она обернулась к псу и неуверенно, вполголоса выговорила:

— Барьер…

Доберман сорвался с места. Без хромоты и скулежа, он с ходу махнул через препятствие, легко и мощно, оставив за собой в воздухе мелкий сверкающий шлейф водяных брызг, и приземлился на все четыре лапы чисто, как влитой. Развернулся, подбежал к хозяйке как ни в чём не бывало и завилял обрубком хвоста, требуя похвалы.

Девушка застыла с приоткрытым ртом.

— Он… — она перевела ошалелый взгляд с собаки на меня и обратно. — Он прыгнул. И совсем, ни капельки не хромает…

— Больно ему было бы в любом случае, — сказал я, поднимаясь и отряхивая колени от земли. — Можно было сделать всё культурно. Отвезти в клинику, уложить на стол, вколоть наркоз, вправить во сне, чтобы ничего не почувствовал. Только это лишний стресс и приличная нагрузка на Ядро на пустом месте. А так, пять секунд боли, и всё, зверь снова здоров и бегает.

Она медленно опустилась на корточки рядом с псом и провела ладонью по его синеватой спине, словно заново с ним знакомясь. Доберман благодарно ткнулся мокрым носом ей в руку.

— А я на него всю неделю ругалась, — тихо проговорила она, и в голосе прорезалась вина. — Думала, ленится, характер перед соревнованиями показывает. Дёргала, покрикивала. А он терпел и молчал, бедняга, слова ведь не скажет.

Гнев с девушки сошёл окончательно, сменившись чем-то вроде восхищённого смущения. Она присела на корточки, потрепала по загривку добермана, недоверчиво ощупала его лапу, будто не веря, что всё и вправду прошло, и подняла на меня совсем другой, потеплевший взгляд.

— Вы ветеринар? — спросила она. — Настоящий? Это ж надо, вот так, с ходу, на глаз, без всяких там анализов… Слушайте, а дайте мне свой телефон? Я бы к вам своего оболтуса на нормальный осмотр привела. А то гоняю его по площадкам к соревнованиям, а он, оказывается, травмированный бегал, бедолага.

Свой телефон я как раз давать не хотел. Какая бы миловидная эта дамочка ни была, знаем мы таких. Только волю дай будут по каждому чиху своего добермана мне звонить. Так что лучше дать номер клиники.