Пять минут. За дверью зала взорвались смехом, дядя Володя как раз добрался до кульминации какой-то истории, и стало слышно, как мама просит его перестать, потому что у неё уже болят щёки. Тридцать пять лет они шли к этому вечеру, и вечер удался, с ящерицей в торте, с погоней, со всем.

Я сунул телефон в карман и пошёл портить людям праздник. Утешало одно, праздники заканчиваются в любом случае, а вот пациент с детонирующим Ядром заканчивается только одним способом.

Когда я вошёл, по моему лицу всё было понятно и без слов.

— Как уезжаешь? — мама приподнялась с дивана, и Паскаль у неё на коленях недовольно завозился. — Миша, десятый час всего!

— Экстренный вызов, мам. Прости. Очень тяжёлый пациент, счёт уже идет на минуты, за мной уже выслали машину, — я говорил и одновременно собирался, рассовывая по карманам телефон и ключи. — Такая работа. У хирургов не спрашивают, удобно ли им.

Последний довод подействовал, в нашей семье уважение к слову «хирург» было наследственным. Мама вздохнула и махнула рукой, отец крякнул с пониманием, дядя Володя уважительно поднял брови, мол, вон как у парня дело поставлено, машину высылают.

Оставался Паскаль. Обожравшийся, отяжелевший, разомлевший от маминых поглаживаний, он лежал у неё на коленях кверху пузом и всем своим видом сообщал, что никуда отсюда не поедет до конца времён.

— Извини, мам, — я подошёл и аккуратно взял его на руки. Весил он теперь как хорошая кошка. — Пациенту пора на процедуры. У него строгий график приёма таблеток, пропускать нельзя.

— Ох, бедолага, — мама напоследок погладила зелёное пузо. — Лечись давай. И не объедайся больше.

Паскаль скорбно прикрыл глаза, изображая мученика медицины. Артист.

— Пап, — я обернулся к отцу. — У тебя рюкзак какой-нибудь найдётся? Мне его нести не в чем, а на руках через проходную неудобно.

— Обижаешь, — отец уже разворачивался к коридору.

Он загремел антресолями и достал старый туристический рюкзак цвета выгоревшего хаки, с алюминиевой рамой, брезентовыми лямками и биографией, которую можно было читать по заплаткам. Судя по слою пыли, последний раз он ходил в поход очень давно.

— Держи. Мы с ним весь Карельский перешеек прошли. Вещь вечная, ещё твоим… — отец осёкся на слове «детям», покосился на маму и закончил: — Ещё послужит, короче.

Я отнёс рюкзак и хамелеона в коридор, подальше от глаз, расстегнул клапан и поставил Паскаля рядом. Хамелеон заглянул внутрь, отшатнулся и прижал крылья.

— Я туда не полезу, — свистящим шёпотом заявил он. — Там воняет старыми носками! И ещё чем-то! Чем-то страшным!

— Полезешь как миленький. Или поедешь в пакете из-под казана, выбирай.

— Произвол, — просипел Паскаль, но выбор сделал правильный. Уже наполовину скрывшись в брезентовом нутре, он высунул голову для последнего раунда: — А компенсация? За моральный ущерб?

— Ты торт ел изнутри. Твоя компенсация выплачена на год вперёд.

— Чёрствый вы человек, доктор.

Запихивал я его силком, придерживая крылья и утрамбовывая раздутое пузо, а он упирался всеми четырьмя лапами, икал кремом и бормотал про конвенцию о правах разумных существ, о которой явно услышал от Феликса. Я застегнул клапан, оставив щель в ладонь, для воздуха и переговоров.

Прощание вышло скомканным, зато тёплым. Мама сунула мне пакет с остатками салатов со словами: «Олесе передашь», отец стиснул руку и напомнил про дачу и плов, тётя Лена расцеловала в обе щеки, а Ваня попросил, если что, иметь его в виду насчёт редких зверей для канала. Уже от лифта я услышал, как мама говорит кому-то в глубине квартиры, что мальчик совсем не жалеет себя на этой работе.

Знала бы она, куда именно я сейчас еду. И главное, с кем.

Из рюкзака за спиной икнуло.

Машина ждала у подъезда, она впечатляла. Чёрный внедорожник размером с мою смотровую, с тонированными стёклами, стоял с работающим двигателем точно напротив двери, и возле него, заложив руки, ждал человек в костюме, по осанке которого профессию можно было не уточнять.

— Михаил Алексеевич? — он открыл мне заднюю дверь, не дожидаясь ответа. — Поехали. Пробок нет, будем за двадцать минут.

Салон внутри был кожаный. Я устроил рюкзак рядом с собой на сиденье, пакет с салатами в ноги, и мы мягко тронулись.

Город за тонированным стеклом стоял светлый, июньский, наполовину белонощный. Водитель ехал по вечерним улицам процентов на двадцать выше разрешённого и втрое увереннее любой скорой. Похоже, слово «срочно» в структурах Гольдмана понимали буквально.

Первые пять минут прошли спокойно. На шестой рюкзак ожил.

— До-ок, — донеслось из щели под клапаном, жалобно и с подвыванием. — Меня укачивает. Меня сильно укачивает. Я сейчас этот торт обратно верну. Весь.

— Терпи, — процедил я, наклонившись к клапану и делая вид, что поправляю лямку. — Дыши глубже. И не смей возвращать торт. Вообще не смей. Понял?

— Куда я его дену тут? Мне плохо. О-ох!

— Держи в себе! Терпи, говорю. Осталось пятнадцать минут.

— Пятнадцать, — рюкзак издал стон умирающего. — Я не доживу. Похороните меня в коробке из-под торта.

Охранник на переднем сиденье неторопливо поднял взгляд, и в зеркале заднего вида мы встретились глазами. Взгляд у него был профессионально нейтральный, но задержался на мне чуть дольше положенного. Со стороны картина того стоила, пассажир вполголоса ругается со своим багажом, а багаж ему отвечает.

— Рация, — пояснил я, похлопав по рюкзаку. — Рабочая, ветеринарная. Ловит помехи, вот и фонит голосами. Не обращайте внимания.

— Понял вас, — ровно ответил охранник и вернулся к дороге. Судя по невозмутимости, в этой машине возили и не такое.

— Унизительно, — тихо проворчала «рация». — Я бывший офицер разведки, между прочим. Меня в мешках не возили даже при задержании.

— Ещё слово, — шепнул я в щель, — и я застегну молнию до конца. Будешь дышать носками.

Рация заглохла, и я получил десять минут тишины на подготовку.

Первым делом я отписался Олесе. «Экстренный вызов от Гольдмана, подробности завтра, не жди, ложись, квартиру завтра в пять смотрим по плану, люблю». Короткий ответ в её стиле пришёл быстро: «Аптечку взял? Позвони, как закончишь, хоть в три ночи».

До самых ворот из рюкзака доносилось только страдальческое сопение и редкое иканье.

Питомник «Золотой питомец» я представлял себе иначе. Воображение рисовало что-то среднее между конефермой и элитным посёлком, ряды вольеров, газоны, таблички. Действительность началась с двойных ворот, шлюза с досмотром, который для нас свелся к взмаху пропуском водителя, и трёхметрового забора, поверх которого вместо колючки шла частая эфирная сетка, мерцавшая в темноте бледно-голубыми искрами.

А потом за деревьями поднялся купол.

Геодезический, из шестиугольных панелей на стальном каркасе, он вставал над парком, как второе небо, подсвеченный изнутри тревожным дежурным светом. Размерами сооружение было сравнимо с цирком, и до меня только теперь стало доходить, зверей какого калибра держит у себя Давид Маркович.

Изнутри купола шёл звук.

Я услышал его ещё через закрытые окна машины, а когда дверь открылась, звук ударил в полную силу. Скрежещущий клёкот, низкий, с металлическим обертоном, от которого вибрировала грудная клетка и что-то ныло в пломбах. Так могла бы кричать циркулярная пила размером с дом. Между клёкотом слышались тяжёлые удары, будто по территории работала свайная машина.

У машины нас ждал управляющий, немолодой мужчина в накинутом поверх пижамной рубашки пиджаке. Лицо у него было цвета его же седины.

— Господин Покровский? Скорее, прошу вас. Он только что снёс вторую скалу.

Мы почти побежали. По дорожке мимо тёмных вольеров, откуда провожали нас десятки встревоженных глаз, мимо охраны, которая занимала позиции с длинными эфирными парализаторами наперевес, к боковому входу под купол. Питомник не спал. В одном из вольеров переливалась и тихо гудела стая эфирных павлинов, сбившихся в плотный ком, из другого за нами следил кто-то крупный, кошачий, с глазами как две плошки расплавленного золота.