А ведь Ганн узнал меня по нику. Мы сцепились на форуме за полгода до того, как я прошёл игру, и он помнил и ник, и мои четыре страницы расчётов — через четыре года и через целый мир.

Лекс знает этот ник не хуже. У Лекса на него ещё и зуб.

В первый же вечер Корн начал говорить «парт», закашлялся и вывернулся, и я тогда посмеялся про себя. А вот Рэй можно выговорить в один слог, всего три буквы.

Хотя не факт, что этого хватит, чтобы понять и вспомнить, чьи посты она читала и с кем ругалась в комментах. Я реально пару раз переборщил, я ведь не святой, и там был форум, где я считал её мужиком.

Я на секунду подумал, не может ли она быть мужиком в женском теле, но быстро эту мысль выкинул. Мужики не виляют бедрами, когда шагают, и не поправляют волосы такими жестами. Тьфу, какие бедра. Мелкая моторика, жесты — так не научиться за пару месяцев. Или мне хотелось на это надеяться.

— Лекс так Лекс, — сказал Корн. — Годрик. Держи ветку!

Я обернулся на чужое имя раньше, чем успел подумать, и это было хорошо. Годрик. Я Годрик.

К утру тракт был освещен ярким солнцем, про которое я уже забыл. От туч не осталось ни следа, но я этому особо не радовался. Всю ночь и утро я думал об одном и том же.

Как она прошла игру?

Других сюда не берут. Значит, где-то там, в прошлой жизни, Лекс со своими таблицами дошла до Ориона и положила его. А раз и здесь она пошла в приручители, то положила, скорее всего, с петом.

Я перебирал в голове все сборки приручителей, какие помнил, и ни одна даже близко не справлялась. По крайней мере, в моих расчётах. А расчёты мои, выходит, чего-то не учитывали. И любопытство грызло меня со страшной силой.

И ведь даже спросить было нельзя. Никакими, блин, окольными путями.

Шли мы так: Сайрус держался метрах в ста впереди и на поворотах пропадал из виду. Дальше он не отходил: всё, что шарахается от него с дороги, обходит его стороной, и уйди он дальше, этот обход выводил бы прямо на нас. А с сотни метров мы все оставались у него в чутье, и при этом спереди что-то опасное он мог почувствовать раньше других.

Хотя я, возможно, всё это придумал, и ему просто не хотелось слушать болтовню.

Я держался за правым плечом Корна, Лекс рядом с ним слева, и эти двое болтали без умолку. Говорил, точнее, Корн, и, казалось, обо всём подряд. Вплоть до того, из каких ручьёв вдоль тракта пить можно, а из каких лучше воду не брать, даже если очень хочется. Лекс иногда вставляла «угу». А если о чём-то спрашивала, то Корн мог в такие философские дебри уйти, что, я уверен, она об этом иногда жалела.

А жук тащился замыкающим, в паре метров от Лекс.

Впереди, за поворотом, бухнуло. Так мощно, что я почувствовал это ступнями сквозь железо. Потом ещё раз, и следом завизжало сразу несколько глоток.

Взрыв Ци. Сайрус кого-то встретил, и этих кого-то там было много.

Корн оборвал себя на полуслове и выдернул из кольца склянку с кислотой и ножи.

Жук сухо застрекотал, словно кто-то пальцами щёлкнул.

Лекс цокнула, жук сорвался с места, прошёл мимо меня и двинул вправо, к канаве, где у самой обочины густо росли невысокие деревья и кусты. Туда, где ничего не было.

Секунды через три оттуда вылетел чешуйчатый волк.

D-ранг, стайная тварь. Спину, загривок и морду до самых глаз у них закрывала крупная чешуя внахлёст, как черепица. В игре они всегда тусили группами в девять-десять тварей на одного С-рангового элитника.

Летел он на Корна, видимо, потому что зачатки мозгов у твари были: я весь в железе, а Корн ближе, чем Лекс.

Я рванул вперёд.

«Рванул» — это я, конечно, себе польстил. Я толкнул пластины маной, шагнул, и пока ставил вторую ногу, всё уже случилось.

Тварь врезалась в жука, который бросился наперез и звук был такой, будто бревном ударили в ворота. Жука протащило по грязи на полшага. Он растопырил лапы, упёрся и сомкнул жвалы у твари на передней ноге, над самым суставом. Волк бился, пытался то вырваться, то ударить когтями жука, но без толку.

Лекс подошла сбоку, выдернула из-за пазухи тонкий кинжал, вроде стилета, и ударила волку под челюсть, и кинжал ушёл по самую рукоять. Тварь дернулась, но Лекс нанесла второй удар, а потом еще и третий, чтобы наверняка.

Тварь завалилась на бок и затихла.

А я стоял посреди тракта с поднятыми руками, будто собирался кого-то обнять.

Корн опустил склянку. На Лекс он посмотрел с каким-то благодарным воодушевлением, словно она была редким и дорогим реагентом для зелья. Казалось, вот-вот руки потирать начнёт.

— Склянку мне сберегла, — сказал он. — Шустрая какая.

Я доделал свой шаг и встал рядом с Корном, как будто так и задумывал.

Навредить мне в этом доспехе было бы непросто, а вот уронить — раз плюнуть, гиена в Карготе уже показала, и это ещё с Тики-тиком внутри. Да и чтобы подставиться, до удара надо хотя бы дойти. Алебарда лежала у Корна в кольце, искалеченная, да и я сомневался, что смогу ею хотя бы взмахнуть, попасть и не грохнуться в этом доспехе.

Я попробовал разложить увиденное. Жук пошёл в канаву раньше, чем тварь из неё высунулась, и после одного цоканья Лекс им больше не командовала, словно она включила ползунок «охота». Ци у неё, по словам Сайруса, немного, а кинжал три раза подряд ушёл под край чешуи по рукоять и ни разу не застрял. Либо кинжал сильно лучше, чем выглядит, либо у неё есть помогающий слой. Хотя, может, она просто хорошо управляет Ци.

Сайрус вернулся, когда всё уже кончилось. Шёл быстро, и глефа у него была в крови. Почуял, видно, что один проскочил к нам Посмотрел на тушу, на три дыры под челюстью, потом на Лекс, которая вытирала кинжал о траву.

Лекс замерла. Даже кинжал по траве водить перестала, пока он смотрел.

Сайрус ничего не сказал и ушёл обратно, за поворот.

Выдохнула она, только когда он скрылся. Кинжал был давно чистый, но руку она не убирала, и пальцы у неё мелко дрожали. Со стороны эти три удара выглядели легкими. Изнутри, видимо, ощущались иначе. А может, дело было и не в твари.

Сайруса она, кажется, боялась. С того вечера у реки, когда она предложила ему жука в дозор, она ни разу не заговорила с ним первой. Если он проходил рядом, она не делала ни одного резкого движения, а жука, наоборот, отзывала подальше, чтобы тот даже случайно не показался угрозой. Прикрываться зверем от человека, который разорвёт этого зверя за один удар, значит только дразнить. Это она понимала.

Она видела, как он кладёт C-шек: шаг, удар, иногда взрыв Ци, иногда без него, и твари больше нет. Человек, который годами раскладывал синергии по таблицам, по таким мелочам прикинет, что стоит у него в слотах, и насчитает слишком много для охранника старого алхимика. Слишком сильное и обдуманное сочетание. Я бы на её месте тоже к нему не подходил.

Над тушей висел шарик зерна. Лекс посмотрела на него, потом на Корна.

— Упаковать? — спросил старик.

Она помолчала.

— Мне нечем платить.

— А ты мне в первый вечер что говорила? Что сама себя прокормишь. — Корн уже подцепил зерно маной и начал пеленать, не дожидаясь ответа. — Вот и кормишь. В столице продашь, будет на что жить первое время.

— А упаковка?

— Потом посчитаю.

Считать он ничего не будет. Я это знал, и, судя по тому, как Лекс на него посмотрела, она тоже начинала догадываться.

Зерно она сунула за пазуху, отошла к жуку и провела ладонью по золотистому панцирю, там, где оставались свежие царапины от когтей волка. Жук повернул голову к ней, а потом снова к Корну. Лекс цокнула, не оборачиваясь.

Причуда, да. Судя по тому, как жук учуял волка раньше всех, а Лекс поняла его с одного стрекота, про Тики-тика она тоже вполне может догадываться.

За поворотом, когда мы до него дошли, лежали ещё девять волков, и над двумя висели шарики. Над самым крупным, элитником, как назло было пусто. Корн, кряхтя, пошёл пеленать остальные.

После полудня тракт пошёл вверх, на длинный пологий холм, и Корн ушёл вперёд широким шагом: в гору, по его словам, надо идти быстро, пока колени не сообразили, куда их ведут. Глянул только на меня, чтобы убедиться, что не падаю — в гору подниматься было несложно, но долго. Лекс от него отстала. Потом я услышал шаги у себя слева, совсем рядом, и понял, что она идёт со мной.