— Поможешь снова? — спросил я.

Пурукнуло тихо, в четверть голоса. Понимай как хочешь.

Потом за окном у меня стемнело. Сайрус остановил брусок посреди прохода, послушал коридор и встал.

— Встала, — сказал он.

Лезвие он оставил у меня в углу. Я спустился раньше них, и внизу Корн как раз пошевелился и сказал:

— Отстоялось. — На меня он глянул из-под бровей. — К стене, раз пришёл. И чтоб с тебя не текло.

С табурета он встал со второго раза. Тагрис поднялся легче, но круги под глазами у него стали темнее.

Эльма спустилась сама, выспавшаяся или нет, по ней было не понять. Сайрус шёл за ней, с одним мечом на поясе, как всегда. Он поставил у двери табурет и сел.

Эльма села в кресло, подобрав ноги, и Корн положил ей на колени сердце. Кристаллы, молнию и шаг, он выложил рядом на столик рядом, а склянку дал в руку.

— Залпом, — сказал он. — И не нюхай.

Она понюхала. Потом выпила.

— Ну как? — спросил я.

— Не спрашивай, — сказала Эльма, когда смогла говорить.

Тагрис прикоснулся к её плечу.

— До седьмого кольца, — сказала она. — Потом отпустишь.

— Отпущу.

Сайрус у двери не шевельнулся, только ладонь у него теперь лежала на рукояти. Когда он успел её туда положить, я не видел.

Эльма положила одну ладонь на сердце, а вторую на кристалл.

Я успел прикинуть, что мы делаем, если зелье не возьмёт, и вышло недлинно: вторая склянка на кухне на полке, моя, и нести её сюда мне. Отдал бы, тут и считать нечего. Считать стоило другое: новую Корн варил бы ещё дня четыре, а кристаллы взяты на месяц, и из двух недель, которые обещала ждать Лекс, одна уже вышла.

Но буквально через десять минут все почувствовали, как она сломала шесть старых. Мягкое давление, которое весь день подпирало мой круг, толкнуло, словно волной от кинутого в воду валуна. Кристалл, вроде бы, с «шагом», начал блекнуть прямо на глазах, теряя насыщенность цвета.

Тагрис каждую декаду писал про этот каркас одно и то же, а зелью хватило десяти минут. Отпустило меня разом. И следом дошло другое: каким оно вышло, теперь было ясно и без Корна. Убойным. А вторая склянка на полке была моя.

Потом в комнате начало прибывать. Понемногу и без толчков: шесть её колец, разобранных в кучу, расходились от неё во все стороны. Именно тот подарок, который Корн обещал нам на послезавтра. Удобно устроились.

Дальше она вила седьмое, и вила по моему листу. Лист я, конечно, проверял, и не по разу, и на бумаге он сходился. А вот что из этой бумаги выходит у неё в ауре, я знать не мог: от чужих колец снаружи слышно один фон. Ну и ошибись я там хоть в одном числе, узнал бы об этом последним, по лицу Тагриса. В игре у прорыва был прогресс-бар, а тут вместо него был кристалл под её ладонью. Блекнет, и ладно. На него я и смотрел.

Тагрис держал руку у её плеча ещё долго. Час, наверно, или два.

— Седьмое есть, — сказал он.

И убрал руку, как обещал. Единственное, что сделал, поменял под её рукой один кристалл на второй, и через пару минут и он начал блекнуть.

Корн выдохнул в бороду. Сайрус остался сидеть как сидел, только руку с рукояти убрал.

Я, выходит, тоже мог выдохнуть: лист сходился не только на бумаге. Хотя сколько тут было от листа, а сколько от зелья, от кристалла и от неё самой, я знать не мог.

Тагрис раскрыл свои записи. Писал он долго, не пару строчек, как декаду назад, а до конца страницы, и перевернул. Эльма этого не видела. Жаль, она ждала этого дольше всех, судя по тому, как часто поминала.

— Дальше без меня, — сказал Корн. — Что от меня зависело, сделано. Тишина до самого конца, ни капли маны. Будут проблемы — тронуть её так, чтобы не добить, здесь умеет один он. — Он кивнул на Тагриса. — А без нужды и он не тронет.

— Не трону, — сказал Тагрис, не поднимая головы от тетради.

Корн ушёл к себе спать, по стенке, и больше в ту ночь я его не видел. Комната, зелье и лист были готовы, седьмое кольцо свито, и от него теперь не зависело ничего. От меня, если на то пошло, тоже. Я остался у стены напротив кресла, куда был поставлен, и свою ауру держал так тихо, как умел.

Один раз, уже глубоко за полночь, фон качнуло. Прибывало понемногу, и вдруг толкнуло сильнее, почти как в самом начале, только короче. Так у меня на холме уходила мана, когда точка не вставала и приходилось сносить сделанное. Может, и у неё так, а может, совсем другое, снаружи не разберёшь. Тагрис разобрал больше моего: тетрадь он отложил, придвинулся к креслу вместе с табуретом и поднял ладонь над её плечом. Держал на весу, в пальце от ткани. Сайрус смотрел на эту ладонь, и я бы на месте лекаря ею не шевелил. Тагрис и не шевелил, пока прибывать не стало по-прежнему, понемногу. Потом убрал руку и опять взял тетрадь.

Сколько я простоял после этого, не знаю. Седьмое стояло, с тем, что качнуло фон, она справилась сама, а дальше у неё шли шесть колец, которые она однажды уже свила, на ощупь и без всякого листа. Сложное, по сути, осталось позади, и стену я подпирал уже только для себя. Я ушёл наверх спать. Когда она закончит, у меня будет шесть часов на подготовку, и лучше встретить их выспавшимся.

А потом садиться за кухней, в кладовке, на чёрный металл, с Тики-тиком вместо лекаря.

Оставалась мелочь: чтобы настоящий лекарь к тому времени ушёл.

В гостиной всё было как ночью, только по краям одеял на окнах уже светлело. Эльма сидела в кресле, подобрав ноги, с сердцем на коленях и ладонью на кристалле. Оба кристалла, и этот, и тот, что на столике, выцвели в стекло. Сайрус был там же, на табурете у двери.

Тагрис устроился возле Эльмы, с тетрадью на колене. Я встал у стены, где мне Корн разрешил стоять во время прорыва, и лекарь поднял голову.

Смотрел он на меня долго, так, что мне захотелось обратно наверх.

— На ощупь седьмое ищут годами, — сказал он негромко. — Те, кто вообще до него доживает. А она поставила его за пару часов. До этого почти полгода не имея доступа к своей мане.

Что на такое полагается отвечать, я не придумал.

— Я видел, — сказал я.

— Да, ты стоял у стены. — Тагрис потёр переносицу. — Скажи мне вот что. Он считал только седьмое? Или остальные шесть у него тоже где-то на бумаге?

Ну вот и приехали. Единственный лист он вчера прочитал дважды и с обеих сторон, а люди, которые так читают, спрашивают потом про то, чего на листе нет.

— Это, ну… это вам лучше у него спросить.

— Спрошу, — согласился Тагрис. — Обязательно спрошу.

И вернулся к тетради. Ну и раз уж со мной заговорили, я спросил сам:

— А ночью, когда фон качнуло, это что было?

— Сняла кольцо и поставила заново. — Он помолчал. — Сама. Что ей в нём не понравилось, я снаружи не разобрал. Только руку успел поднять.

Последние слова он сказал уже тетради и тут же их записал.

Корн спустился часа через два. Выглядел он бодрым. Постоял на пороге гостиной, прислушался к чему-то и остался, кажется, доволен. Потом увидел на столике две миски остывшей вчерашней каши и съел обе, стоя. Вдова вышла на стук ложки и посмотрела на него как на родного.

— Хоть один человек в доме, — сказала она. — Может, горячего?

— Не откажусь, — благодарно кивнул Корн.

Она ушла на кухню.

— И соли побольше, — сказал старик ей в спину.

К Тагрису он подсел уже с третьей миской. Тот дождался, пока Корн начнёт жевать, и спросил у него то же, что у меня, теми же словами.

— Что считал, то на листе, — сказал Корн с набитым ртом. — Лист ты читал.

— Так не считает никто. — Тагрис говорил медленно, подбирая слова. — Ни в академии, ни в цехах, иначе я бы знал… Откуда это у тебя?

— Из головы. Сорок лет искал свои точки на ощупь, надоело, сел и посчитал. — Корн облизал ложку. — Тебе не советую. Глаза испортишь, а они у тебя и так вон какие.

Тагрис посмотрел на него, потом на меня, потом в тетрадь. Больше он не спрашивал. Усталость читалась у него на лице без всякой тетради, и на второй заход его сейчас не хватало. Спросил только напоследок: