Первой кольцо из пальцев сложила какая-то женщина перед нами. За ней ряд, за рядом площадь: тысячи рук к груди, молча и без команды, и гарнизон в оцеплении тоже. Я не сложил. У меня в латной перчатке пальцы кольцом не сходятся.

В игре Падение стояло под 6857 годом, последним годом эпохи процветания. Теперь у него были месяц и число, и назначили их с помоста. А Единением называлась дорога, по которой Ганн вёл свой полк и по которой, не спросив, пустили меня. Площадь услышала «вместе». А я услышал, что подразумевалось. Это был ход, и видно его было с любого края площади.

— Земли с людьми и припасы за одно кресло в сенате, — сказал Корн. — И даже не торговался.

— При шаре сказал: без принуждения, — сказала Эльма.

— Шар спрашивает, принуждали ли. Был ли выбор, он не спрашивает. — Старик поправил мешок. — Пошли. На воротах сейчас пусто.

Сайрус сдвинулся с места последним.

Из города мы вышли в последний день эпохи процветания. На выходе, как и раньше, не записывали.

Про дорогу от ворот рассказывать особо нечего, в голове без остановки крутились варианты разговора, и на окружение я внимания не обращал. За портом, не доходя до берега, старик нашёл ложбину, откуда нас от навеса было не видать. Там меня вынули из железа, привычно, то есть быстро и больно, а Тики-тик перебрался к Корну на шею, под плащ. Напутствие у старика вышло короткое: разговор мой, дальше я один, а сговоримся, так Сайрус сходит за лекарем.

Жука я увидел раньше, чем навес. Он лежал на гальке у самой воды, золотой и мокрый, и внимание привлекал как маленькое солнце. Голову ко мне повернул издалека. Посмотрел и отвернулся. Узнал, что ли? Я еще раз огляделся. С погодой сегодня повезло. Было ясно и солнечно, море завораживающе пенилось, и только прохладный ветер напоминал о том, что здесь нынче зима.

Сам навес оказался куском парусины на четырёх кольях метрах в тридцати от берега. Под ним было кострище, обложенное камнями, над углями висел котелок, а рядом на камне сидела Лекс и перебирала рыжие крышечки, которых в корзине лежала нормальная такая гора. Целые она откладывала в мешок, битые кидала через плечо. Меня она заметила сразу. Рука у неё нырнула под куртку, к кинжалу, и почти сразу вернулась обратно.

Шёл я к ней дольше, чем требовалось. Речь у меня была готова с ночи, по пунктам, от простого к страшному, и по дороге я успел дважды поменять пункты местами. Без железа было непривычно легко и как-то голо. Годрик молчал за меня с самого Каргота, а теперь говорить предстояло самому.

— Без ведра, — сказала она вместо «здравствуй». — А я уж думала, оно к тебе приросло.

И хлопнула себя по лбу. И привязалось же, блин… Я хлопнул в ответ, и стало как-то на удивление легче внутри. Хоть и вышло тихо, не то что перчаткой по шлему.

— Садись, лось. Срок у тебя, между прочим, выходит, ещё немного, и собирал бы ты свои ракушки сам. — Мешок она подвинула ко мне ногой. — Тут еще три сотни. Велено было собирать дальше, я и собирала.

Садиться было не на что, кроме гальки, и я сел на гальку. Потом полез в кольцо. Пять мешочков по десять монет старик отсчитал мне ещё в городе, и из них я достал три. А каравай утром сунула вдова, и я положил перед Лекс и то, и другое.

— Это от старика, за три сотни. А хлеб от меня.

Смотрела она при этом мимо хлеба и мимо денег, на мой большой палец.

— Это что сейчас было? Оно из воздуха взялось.

— Кольцо. Хранилище.

— Инвентарь, — сказала Лекс, и по лицу было видно, что слово выскочило раньше, чем она успела его поймать. Или сделала вид, что случайно, а сама отслеживала мою реакцию? Хотя, на это пофигу.

Я в своё время сказал то же самое, только про себя. А следом сообразил, чем занят: сижу перед человеком, которому пришёл кое-что предложить, и выкладываю из кольца еду. Со мной так однажды уже поступали. Там, правда, был ещё стол со скатертью.

— Мне надо тебе кое-что сказать, — начал я.

— Нет уж, давай сначала я. — Мешочки она взвесила на ладони и сунула за пазуху, не развязав. Старик бы расстроился. — Я это две недели в голове кручу, и если сейчас не скажу, то лопну. А ты потом скажешь, где мимо.

Она вытерла ладони о штаны и начала загибать пальцы.

— Первое. На тракте ты спросил про жука: «Почему он?» Все спрашивают, где я его взяла и не кусается ли. А ты спросил, почему он. Так спрашивают про слот в билде, а не про монстра. Я ещё подумала: странный какой-то лось.

— Второе. Знак. — Она тряхнула левым рукавом. — У реки ты на него пялился, а когда я тебе об этом сказала, ты чуть не лёг вместе со своим ведром. Я решила, что ты из дедовых умников, которые спят и видят Единение. Записала и успокоилась. Зря.

— Третье, и вот на нём я села. Этот ваш, который смотрит, куда бить, принёс деньги и сказал: глаз, морской или кошачий, какой-то там. Кошачьим его зовут здесь, я у скупщиков спрашивала. А морским его тут не называет никто. Зато называли в одном-единственном месте, и место это очень далеко отсюда. Я даже рецепт вспомнила. Ночное зрение без лунного камня, этой теме на форуме сто лет в обед. Там пообщалась, тут пообщалась, и оказалось, Мастер Корн недавно эти зелья продавал.

— Четвёртое. Десять золотых. — Тут она посмотрела мне в лицо. — Лось, за крышки от улиток, которые море само выкидывает на берег, десять золотых не платят. Столько платят, чтобы человек сидел на одном месте и никуда не делся. Ну, и просят молчать, чтобы никто не связал с рецептом зелья. Совпадение, да?

Рукав опустился, снова скрывая пальцы.

— Вывод. Ты оттуда же, откуда я. И слово про глаз ты подкинул нарочно, чтобы я поняла и дождалась. — Она помолчала. — Второй вариант я тоже считала. Что слово это знают ещё и те, кто меня сюда засунул, и что ты от них. Только эти про меня и так всё знают, так что нового я тебе в любом случае не сказала. Проверено?

Третье и четвёртое я подложил ей сам, ещё из города, и ждал, что их вернут. А первые два она взяла без спроса, и про «почему он» я бы в жизни не догадался. Спросил и спросил. Оказывается, даже молчаливому Годрику хватило двух слов, чтобы спалиться. А про тех, кто её сюда засунул, она попала точнее, чем сама думала.

— Проверено, — сказал я.

Она выдохнула. Всем телом, как выдыхают, когда долго несли тяжёлое и наконец поставили на землю. Посидела, глядя на угли кострища, и до меня не сразу дошло, что она улыбается.

— Я знала, — сказала она углям. — Блин, я же знала. Я тут сижу и думаю: а вдруг у меня крыша едет? Вдруг наёмник просто слова перепутал, а я себе всё сочинила, потому что очень хочется? — Она подняла на меня глаза, и глаза были мокрые. — Ты хоть представляешь, сколько я ни с кем нормально не разговаривала?

Я представлял. Про стену между собой и всеми остальными мне однажды рассказывал человек, у которого здесь было всё, чего можно пожелать. А сам я на пустом тракте под конец говорил вслух с собой и не видел в этом ничего странного.

— Представляю, — сказал я. — Я рядом с тобой по тракту шёл молча, как пень. А слушал так, как тут никого не слушал.

— А я думала, ты спишь там, в своем ведре, и ходит оно само…

Она шмыгнула носом, рассердилась на себя за это и полезла ложкой в котелок.

— Есть будешь? Улитки. Я с них крышки как раз собираю.

— Их едят?

— Я ем, жук ест, оба пока живы.

Улитка на вкус оказалась как кусок подошвы, сваренной в морской воде. Я честно прожевал одну и взялся за вторую, потому что отказываться от угощения на этом берегу было бы совсем не по-людски. И корил себя за то, что взял только каравай. И то, додумался его дать, только когда за деньгами полез. Лекс отломила от каравая горбушку и какое-то время молча жевала, прикрыв глаза. Хлеба она, похоже, не видела давно.

— Давай тогда знакомиться по-человечески, — сказала она, когда прожевала. — Алексина я для бумаг, которых у меня нет. И в том мире звали так же, не спрашивай. А на форуме я была Лекс. Петоводы, таблицы. Может, читал.