Лекс покосилась на каравай, от которого осталась половина.

— А ты, значит, с хлебом.

— Да и скатерти у меня нет. — Почесал я в затылке.

— Жлоб, — сказала она почти ласково. — И что он?

— А потом он сказал, от кого приехал, и выложил список. Дом. Бумаги, настоящие, с именем и местом рождения. Настой Ци без счёта. Два кристалла в месяц без очереди. Работа по душе, и никакого риска. «Просто делать то, что любишь», это его слова.

Лекс молчала, и я знал, чем она занята. Я в тот вечер сам считал этот список, как считают билд, и всё в нём сходилось с огромным запасом. Только у меня тогда за спиной было обещание, данное одному старику. А у неё за спиной был мокрый навес и котелок с улитками.

— А ему самому там как? — спросила она.

— Лучше не бывает. На тот момент четвёртый круг за полгода, сотня бойцов под рукой, мастерская, заказы. И ноги. Там он не ходил, Лекс. А здесь ходит. Он мне сказал: покажи ему дверь домой, он бы её заколотил. Изнутри. Досками.

— А я бы в неё вошла, — сказала Лекс. — Вбежала бы, не думая, со всех ног.

Она подобрала плоский камешек и стала вертеть его в пальцах.

— У меня там всё было нормально, понимаешь? Работа, которая мне нравилась. Игра по вечерам. По выходным походы: палатка, горелка, в рюкзаке тушёнка и туалетная бумага. Я на улице ночевала только там, и называлось это «отдых». — Она кивнула на парусину над головой. — А тут сплю под тряпкой и считаю, что мне повезло, потому что под ней относительно сухо.

— Дожди скоро кончатся. Пара месяцев, говорят… А еще тут море красивое, — невпопад сказал я.

— Я к морю хотела, потому что карту помню! — Она посмотрела на меня как на дурака. — Девяносто процентов в руинах, целое только по краям. Куда ещё идти человеку, который знает, чем тут всё кончится?

— Я сам шёл в Дельт. По той же карте.

— Вот видишь.

Камешек улетел в воду. Круги от него разошлись и пропали в накатывающих волнах, а она всё смотрела в ту сторону.

— Ты ведь отказал, да? Что в этом списке плохого? — спросила она. — Только по-честному. Дом, бумаги, никакого риска. Я на этом берегу за такой список…

Она не договорила. Этот вопрос я от неё уже слышал, у себя в голове, и там я на нём проигрывал.

Я ответил не сразу. Сперва дожевал улитку, которая того не стоила. Мне предстояло отговаривать человека от тепелого дома и бумаг, сидя на гальке под куском парусины, перекусывая гребанными улитками, на которых она жила две недели.

— Плохое в нём одно слово, — сказал я. — «Дают». Дом дают, настой дают. Даже работу тебе подбирают сами. Раз дают, значит, в любой день могут и перестать.

— Так на любой работе, Рэй.

— С любой работы можно уволиться. Я спросил, можно ли уйти оттуда. Мне ответили: «Не думал о таком и не спрашивал». Человек полгода там прожил, и где выход, ему было неинтересно.

Лекс хмыкнула и подцепила ложкой следующую улитку.

— Второе. На тебе один раз уже поставили опыт и тебя не спросили. — Я кивнул на её левый рукав. — Меня эта штука чуть не убила. Мне потом про неё рассказывали как про «прививку», таким тоном, будто оказали услугу. Те, кто испытал на тебе что-то без спроса и даже не извинился, испытают и второй раз.

— Это про условия, — сказала Лекс. — Условия паршивые, согласна. Но паршивые условия бывают и у нормального дела. У тебя есть доказательства, что само дело гнилое?

Она спорила так же, как писала на форуме, требуя пруфы и цифры, и до личности собеседника ей дела было мало. Разговаривать с ней от этого было труднее, хотя и спокойнее.

— Факт у меня всего один, остальное подозрения, я их так и буду называть.

— Давай факт.

Для факта пришлось рассказать про площадь, и я уложился в минуту. Двести бойцов вышли за ворота затемно, рогатую убили за полтора дня, через двое суток вернулись все до одного, и сказано это было с помоста, при шаре, который светится, пока человек не врёт. Лекс и сама знала половину, потому что порт второй день орал про рог с куском черепа.

— Теперь факт. За день до того, как привезли рог, к нам зашёл знакомый капитан стражи. Сигнал, что тварь мертва, пришёл всего за два часа до него, но он уже знал, в какой день будут говорить на площади, кто за кем выйдет и в каком месте толпа заорёт. Оцеплению велели не дёргаться. День ему назвали так: назначен сверху, последний в месяце.

— И что у нас в последний день месяца?

— Сегодня с того же помоста объявили, что эпоха процветания кончилась. С завтрашнего утра, с первого числа, идёт новая. Эпоха единения.

Лекс перестала жевать.

— Как?

— Единения.

— Как на загрузочном экране, — сказала она и посмотрела на свой рукав.

— Как дорога, на которую нас с тобой поставили. Это его слово.

Лекс отложила ложку.

— Погоди, по порядку. За два часа оцепление не проинструктируешь?

— На всю площадь, с порядком речей, и чтобы дошло до каждого капитана? Он это пересказывал, как будто выучил наизусть.

— Допустим. Тогда убить её надо было к концу месяца.

— Или убить могли когда угодно, но выбрали красивую дату.

— Это одно и то же, Рэй. В обоих случаях войско сидело в казармах, пока не подошло число. На рынке все ругались, чего они ждут, пока она идёт к морю. — Она потёрла лоб. — Ладно. Это похоже на пруф. Дальше подозрения?

— Три штуки. Первое. Тебя в первый день кто-нибудь встретил?

— В смысле?

— Меня встретил человек. Дал дубинку и показал подвал с крысами, по полсеребра за тушку. Ганна встретил он же, но повёл его в бар, принёс в долг ядро с заглушкой и свёл с покупателями. Там был нужен артефактор, и артефактора довели за руку.

Лекс медленно выпрямилась.

— Мне тоже подвал, — сказала она. — Мужик какой-то, важный. Встретил у доски объявлений, сунул нож, показал, куда спускаться и где за них дают деньги. Велел обязательно собрать все туши. Больше я его не видела. Имени я не спросила.

— А выглядел как?

— Молодой, лет двадцати. Чёрные волосы, худой, скулы острые и подбородок такой же. Одет богато. Сказал, что склад его и подвал надо вычистить, а я выгляжу прилично и, по всему видно, ищу работу. Воров ему, мол, внизу не надо. И морщился при этом так, будто от меня пахло.

— Интересно… — Я хмыкнул. — Мне он помогал бить этих крыс и так напугал, что я потом от местных шарахался. Правда, выглядел он тогда таким же отребьем, каким был я сам, и на брезгливого горожанина с деньгами не походил совсем. Но человек тот же.

Она задумалась.

— Ты ведь тут дольше меня, судя по всему?

— Полгода точно. Может, больше.

— Я почти четыре месяца. Может, они решили, что ты отказался из-за такой встречи, и поменяли подход?

Я на это только пожал плечами.

— Теперь, когда ты сказал… — Она смотрела мимо меня. — Мне и тогда казалось странным, что на складе, за которым явно следят, водятся крысы. И крысиная королева Е-ранга там была, на последнем издыхании. Добивать её я не стала, пока не продала туши и не купила ядро: зерно без ядра не возьмёшь, а живёт оно час. Вернулась, добила, и зерно упало. С первого раза! Я ещё радовалась, какая я везучая, и что не зря подстраховалась. А теперь думаю, что удачи там не было совсем.

— У меня так же, и всё в первую неделю, — сказал я. — Первая крыса в том подвале, и с неё зерно. Первая гончая, и опять зерно, причём именно то, с которого я в игре начинал каждый заход. Ещё был тролль, первая тварь C-ранга, рядом с которой я просто оказался, когда её убили. На знак я подумал ещё над той гончей, но проверить было нечем.

— Убил кто?

— Сайрус. Для себя. Я у него зерно увёл из-под носа, и он с меня за это спросил, и я его долго ненавидел, так что его в подложенным не считай. Тролля мне никто не подводил.

— Здесь у всех падает много, — сказала Лекс. — Говорят, на бирже зёрен столько, что цены ниже плинтуса.

— У всех много. Но у меня в первую неделю вышло три зерна с первых тварей трёх рангов. Потом, уже в разломе, первые две обезьяны D-ранга, и с обеих по зерну. А дальше пошло как у людей: падало часто, но с элитника, который был нужен позарез, не упало ничего. Правда, там это вышло к лучшему.